«Джекки была не замужем уже второй раз. Она имела чересчур самостоятельный нрав, чтобы оставаться замужем постоянно. Телевидение, быть может, самый сильный наркотик века, оказалось непреодолимым соперником для двух предыдущих мужей. Сейчас Джекки находилась в любовной связи только со своей профессией.

Высокая, спортивная, красивая, нахальная, она считала, что „телевидение должно везде входить первым и всегда с парадного входа“. Джекки занималась ушу, прыгала с парашютом, бойко лопотала по-английски. Она была азартной и храброй до отчаянности. Когда чеченские боевики согласились уйти из Ворошиловска, где они нахрапом взяли больницу, полевые командиры, безопасности ради, потребовали, чтобы в каждом автобусе находились заложники. Джекки добровольно предложила себя. Вместе со своим оператором Владиком она села в автобус с отступающими чеченцами. Их репортажные съемки были номинированы на телевизионную премию ТЭФИ. Правда, награду дали другим. Джекки вела репортаж с лесного пожара (а нет, пожалуй, ничего более страшного); она брала интервью у бойцов во время сражения, рискуя жизнью; иногда она добивалась того, что с ней беседовали крупные, известные личности. Она еще, может быть, не стала телевизионной звездой, но ее уже знала публика, а среди коллег она пользовалась репутацией сорвиголовы».

Наряду с подобными подробными характеристиками, которые, разумеется, не могли попасть в фильм, имеются в повести и непременные для прозы Брагинского-Рязанова лирические отступления вроде такого:

«Отпуск! Если вникнуть, какое это чудесное слово! А если не вникать, то оно еще более прекрасно. Человек создан для отдыха, как птица для полета, как рыба для воды, как волк для овечьей отары. Не правы те, кто утверждает, будто труд облагораживает человека. Ерунда! Человека возвышает, украшает и улучшает благородная лень, упоительное безделье, целеустремленное ничегонеделанье. Люди ожидают, что в отпуске может случиться что-то неизведанное, чудесное, необыкновенное — счастливая встреча или еще более желанное расставание, невероятная любовь или долгожданный развод. Даже если не повезет с погодой, то все равно лучше отдыхать в плохую погоду, нежели работать в хорошую. Так называемые трудоголики, которых в нашем отечестве, к счастью, не так уж много по сравнению с бездельниками, — несчастные люди. Они не умеют отдыхать, тяготятся отпуском и — о ужас! — скучают!»

Уже по этому фрагменту ясно, что в фильме предполагалось создать истинно отпускное настроение — летнее, солнечное, радостное, отчасти даже беззаботное. И, конечно, работу над такой картиной никак нельзя было начинать с мучительного ожидания денежных подачек.

Вернемся в конец 1998 года, когда Рязанову «удалось раздобыть немного бюджетных денег — на летнюю натуру»:

«Эти деньги шли два месяца — сентябрь и октябрь. Из-за финансового кризиса мы получили в три с половиной раза меньше того, что нам выслали, денег было просто „с гулькин нос“ (я никогда не видел эту „гульку“, но понимаю, что нос у нее крохотный!), да и пришли они лишь к первому ноября. Лето давным-давно кончилось. И тогда мы приняли решение снять в декабре 1998 года несколько интерьеров и две декорации к будущей летней натуре. Ибо сохранить деньги, чтобы они не превратились в ноль, в ничто до следующего лета, было невозможно.

В декабре мы приезжали с лопатами и деревьями на съемки. Расчищали снег, который был виден через окна в кадре, перекрывали его автобусом и искусственными березами. Артисты играли в летних костюмах и т. д. А потом деньги, а следовательно, и съемки кончились».

Денежные средства на продолжение работы над «Тихими Омутами» приходилось изыскивать и во время съемок «Старых кляч», и уже после них. В конце концов картину с грехом пополам удалось поставить совместными усилиями трех небольших и небогатых организаций — кинокомпании «Гулливер», киностудии «Луч» и студии Никиты Михалкова «ТриТэ».