Прибыв на Уайтхолл, Елизавета прошла прямо в свои покои, переоделась из тяжёлого платья в просторный пеньюар и села с Бэрли готовить обращение к народу и речь, с которой она выступит перед армией в Тильбюри. Около полуночи она получила с западного побережья донесение о том, что Армада не обратила внимания на английский флот в плимутской бухте и, обогнув южное побережье Англии, вошла в Ла-Манш.

Семь дней английский и испанский флоты вели бой на параллельных курсах. Выйдя из Плимута, Говард Эффингемский и его капитаны, Дрейк и Хокинс, при строились Армаде в хвост и в первой же схватке повредили несколько тяжёлых галеонов, что замедлило их ход. Благодаря непревзойдённому умению маневрировать англичане не понесли потерь; вновь и вновь повторяя свои атаки, они никогда не подходили к вражеским кораблям на близкое расстояние, чтобы не допустить абордажа. Залпы их орудий были точны, другого выхода не было, поскольку у англичан уже были на исходе боеприпасы; ход Армады замедлился; всё больше искалеченных испанских кораблей, отстав от строя, беспомощно дрейфовало по воле волн. Это не было сражение, как его понимали испанские командиры; противник нападал на главную колонну и выбивал из неё корабли, но не желал, развернувшись, вступить в обычный бой, несмотря на значительное превосходство в скорости. Английские корабли были невелики по размерам, максимально облегчены, они сновали на вёслах и парусах между массивными галеонами, как свора фокстерьеров.

Заместителем герцога Медины-Сидония был адмирал Рекальде, опытный моряк, который ранее уже просил своего командующего атаковать английский флот в плимутской гавани. Тот проигнорировал его совет; когда на следующий день Рекальде поднял сигнальные флаги, предлагая герцогу атаковать остров Уайт и принудить противника к ближнему бою, Медина-Сидония снова ответил отказом. Ему был вверен флот из ста тридцати одного корабля, на которых находилось семнадцать тысяч солдат. Вместе с войском Альбы их нужно было высадить на английском берегу. Герцог уважал мнение адмирала, но не разделял его беспокойства по поводу понесённых Армадой потерь. А о том, чтобы нарушить инструкции, данные королём, он и помыслить не смел.

Вечером 27 июля 1588 года Армада встала на якорь между Кале и Гравелином. Испанцы заметили, что преследовавших их вражеских судов стало меньше; многие корабли Говарда были вынуждены вернуться в порт, чтобы пополнить запасы пороха и ядер. Как заявил Медина-Сидония, пригласивший в тот день своих капитанов отужинать на флагманский корабль, теперь они готовы принять на борт солдат Альбы и двинуться на Англию.

Весь следующий день испанские моряки заделывали пробоины, чинили повреждённый рангоут и хоронили погибших. Они знали: пока флот не будет готов к дальнейшему плаванию, отдыхать не время. Офицеры старались воспользоваться представившейся передышкой: с 19 мая они не сходили на берег, а позади у них была неделя не слишком удачных боев. Ночь 28 июля была очень тёмной; задул сильный ветер, который щёлкал вымпелами и качал тяжёлые корабли на крупной зыби.

Первый английский брандер появился среди них в два часа ночи. Всего этих брандеров, нагруженных смолой и хворостом, было восемь, ветер гнал их по воде, и они полыхали от носа до кормы, разбрасывая вокруг снопы искр, пламя и дым, как плывущие по пруду шутихи. Поверхность моря превратилась в ад, освещённый заревом горящих брандеров и галеонов, на которые с них перекинулось пламя. Остальные испанские корабли пытались обрубить якорные канаты и спастись беспорядочным бегством. Они перепутывались снастями и сталкивались; на горящих кораблях рвался порох, и поверхность воды постепенно покрылась обугленными обломками, трупами и взывающими о помощи пловцами. Некоторые повреждённые корабли так сильно накренились, что тысячи солдат в кубриках пошли ко дну, не сумев даже выйти на палубу. На флагманском корабле Медины-Сидония поднял сигнал, приказывающий флоту поднять якорь и выйти в открытое море; он видел, как галеон адмирала Рекальде, осыпанный градом пылающих головней от упавшей мачты, с оглушительным грохотом взлетел на воздух.