Он широко открыл глаза, а его руки, вытянутые, чтобы обнять её, безвольно упали вниз.

   — По какому закону... о чём ты?

   — По моему закону, — ответила Елизавета. — По закону, который требует, чтобы преступление, именуемое убийством, было наказано. Я искренне надеюсь, Роберт, что доказательств твоей вины не будет найдено. В противном случае я, ни минуты не колеблясь, отправлю тебя на эшафот. До окончания расследования ты заключаешься под домашний арест и должен пребывать в своём доме в Ричмонде. Если ты посмеешь его покинуть или выкажешь мне неповиновение, тебя ждёт Тауэр.

В эту минуту он охотно ударил бы её, как ударил до этого Эми, но его рука даже не сжалась в кулак. Если бы она сейчас плюнула ему в лицо, он бы даже не посмел утереться. В эту минуту Роберт Дадли получил самый главный урок в своей жизни: он понял, что Елизавета не такова, как другие женщины. Как бы они ни проводили время наедине, она не допускала по отношению к себе никаких вольностей, кроме тех, что решила допустить сама. Любой забывший это был бы уничтожен без сожаления; более того, нужно быть безумцем, чтобы пытаться совершить нечто подобное. Если Тюдоры чем-то и знамениты, подумалось ему вдруг, так это той лёгкостью, с которой они бросают друзей и возлюбленных.

Он поклонился и вышел из комнаты.

Через неделю после смерти Эми Дадли в Абингдоне началось расследование. Роберт послал в Кумнор своего доверенного слугу и родственника Блаунта следить за его ходом, и тот сообщил ему, как Эми провела последнее утро своей жизни. Её служанка и компаньонки Одингселл, Оуэн и миссис Форстер рассказали одно и то же: в то утро их обычно кроткая госпожа выглядела какой-то рассеянной. Она приказала им отправиться в Абингдон на ярмарку и оставить её одну в доме. Когда миссис Одингселл попыталась возражать, Эми принялась яростно настаивать на своём; по её приказанию они оставили её одну в Кумноре, а вернувшись, обнаружили уже мёртвой. Такова была история, которую узнал Блаунт, и он постарался, чтобы её раструбили по всему графству и чтобы присяжным заранее было известно: леди Дадли в то утро заставила свою челядь оставить себя одну и казалось, что она не в себе.

Никто не мог объяснить, почему она так себя вела; вернее, объяснение было только одно, хотя и зловещее — Эми намеревалась покончить с собой. Было и другое объяснение, но его знали только Роберт и его казначей. Форстер сказал Эми, что Роберт хочет вернуться для того, чтобы обсудить условия примирения, однако из-за ревности королевы этот приезд должен остаться в тайне. Если Эми не отошлёт всех куда-нибудь из дома, он не приедет. Пока она ждала мужа, Форстер устроил ей в пустом доме западню. Однако о том, как обстояло дело в действительности, так никто и не узнал. Форстеру удалось остаться в тени, между тем как женщины спорили, пререкались и обвиняли друг друга, а Блаунт изо всех сил раздувал счастливо подвернувшийся слух о самоубийстве. Дадли из Ричмонда написал ему письмо, требуя докопаться до самой сути, будучи уверен, что Форстер его не выдаст. Это был ловкий ход; казалось, Дадли старается найти убийцу усерднее, чем государственное правосудие. Но в те дни он метался по своим покоям в Ричмонде, как зверь по клетке; он не мог отправиться к Елизавете, которой нисколько не доверял, а поехать в Кумнор, чтобы вмешаться в ход расследования самому или хотя бы увидеться с Форстером, ему было запрещено. Оставалось довериться другим и ждать. А если бы его доверенные лица подвели его: если бы Форстер упустил что-либо из виду или Блаунт ошибся, Елизавета принесла бы его в жертву на алтарь своей репутации. Он не сомневался в этом, и это понимание его ужасало.