Верности монарху в том смысле, как понимала её Мария, в Шотландии не существовало, но она этого не знала и обманывалась. Божественное право королей, ради утверждения которого в Англии Генрих VIII пролил столько крови, никогда не проникало в Шотландию, где отношение к трону было совсем другим — здесь преходящей власти монарха только завидовали, а взойти на трон ценой убийства или завоевать его силой оружия считалось вполне естественным. Правитель этой страны не был Божьим помазанником, наделённым теми же мистическими свойствами, что и сам папа римский; нет, король был всего лишь самым сильным и волевым из лордов, и его царствование продолжалось лишь до тех пор, пока не появлялся кто-то сильнее и не свергал его с престола.

Мария этого не замечала, хотя её и предостерегали, но, учитывая полученные предостережения, в первый год своего царствования она старалась действовать как можно осторожнее. Однако постепенно она привыкла к своей власти, на деле лишь номинальной, к всеобщему почитанию и перестала замечать то, что на самом деле творилось вокруг. Её брат, казалось, был вполне доволен своим нынешним положением; как она полагала, он перестал завидовать се королевскому сану, ведь Мария присвоила ему титул графа Муррея, а на заседаниях государственного совета он всегда сидел на первом месте. Ей казалось, она навсегда заручилась его поддержкой, устроив его брак с дочерью графа-маршала Шотландии, который раньше не желал иметь незаконнорождённого зятя, пусть даже и королевских кровей. Мария Стюарт была слишком прямодушна и слишком благородна, чтобы понять: лорд Джеймс пользуется её милостями, в том числе и услугами свахи, но не чувствует благодарности, коль скоро они исходят от неё.

Когда над Марией нависла опасность скандала, она действовала с невероятным мужеством и демонстративной беспощадностью, которая говорила о многом. Из Франции с её свитой прибыл юный поэт Шателяр. Поселиться в Шотландии, этой угрюмой и недружелюбной стране, его заставила безумная любовь к королеве; а галльская тяга к романтическим приключениям завела настолько далеко, что, надеясь стать её любовником, он дерзко спрятался у неё в спальне под кроватью. Во Франции в этом не увидели бы ничего особенного; правда, там подобное делалось более изящно, но королевы и знатные дамы делили ложе с кем хотели, заботясь лишь о том, чтобы это не получило слишком широкую огласку. Однако в Шотландии дела обстояли по-другому. Злоумышленника арестовали, предали суду по указу королевы и приговорили к публичной казни путём отсечения головы. Приговор был приведён в исполнение в Эдинбурге на глазах у многотысячной толпы, а королева смотрела на казнь с закрытого балкона. В отличие от Елизаветы, которая, по слухам, уже отвела Роберту Дадли спальню рядом со своей собственной, шотландская королева ради спасения своей чести пожертвовала жизнью человека, к которому сама была неравнодушна; правда, в тот момент, когда его голова слетела с плеч, она упала в обморок. Её популярность поднялась до невиданных высот; перед фактом казни Шателяра даже ядовитый язык Нокса был бессилен, а зрители были в восторге от кровавого зрелища, жертвой которого стал чужестранец, да к тому же ещё и француз. Пешки на шахматной доске двигались медленно, но пока Елизавета не видела в обороне противника уязвимых мест, а в октябре 1562 года можно было почти не сомневаться, что смерть вот-вот сбросит Красную королеву с доски и завершит игру.

Во второй раз за своё царствование Елизавета начала войну. Её первое вторжение в Шотландию было сопряжено с такими потерями — как людскими, так и денежными, — что они надолго отбили у неё охоту решать конфликты вооружённым путём. Её советникам-мужчинам вроде Сассекса, Хандсона и даже Сесила было легко выступать в пользу применения силы: мужчины всегда любят воевать, а латать неизбежно возникающие после войны дыры в бюджете им куда менее интересно.