Эта волнующая исповедь предназначалась для Элоизы, чтобы развеять любые сомнения, которые могли зародиться в ее душе. А для нас она служит свидетельством того, чем стали друг для друга Элоиза и Абеляр в то время, когда жизнь Абеляра уже близилась к концу; отметим, что много лет назад, на следующий день после завершения Суассонского собора, он не испытал потребности вот таким образом поверять Элоизе самые сокровенные мысли, а ведь тогда прошло совсем немного времени после их любовных приключений, и все же Элоиза тогда словно бы исчезла из его жизни, а он стал интеллектуалом, философом, одиночкой. Принудив Абеляра вспомнить о ней, потребовав от него обмена письмами, наставлений, проповедей и гимнов, Элоиза добилась того, что Абеляр отдал ей то лучшее, что было в нем, что он отказался от логических рассуждений, чтобы прокричать слова своего символа веры: «Я не желаю быть философом, если для этого мне надобно восстать против Святого Павла; я не хочу быть Аристотелем, если для этого потребуется отвергнуть Христа». Несомненно, никогда подобный вопль не вырвался бы у него, вопль, навеки исключавший всяческие кривотолки и недоразумения, если бы не Элоиза и ее сильная воля, не ее желание не быть забытой.

Абеляр. О quanta qualia

Итак, на следующий день после закрытия Сансского собора Пьер Абеляр направился в Рим. Он надеялся на то, что ему удастся самолично представить папе римскому свои труды; он полагал, что сумеет заставить признать их вполне, так сказать, ортодоксальными; более того, он рассчитывал, что сумеет доказать перед Римской курией важность своих методов исследования и преподавания, а также необходимость для религиозной доктрины разумного, рационального основания. Он был совершенно уверен в своей правоте и в правоте своего дела, он был сосредоточен и напряжен, собран, сжат, как пружина, в своем желании добиться успеха. Французские епископы могли позволить, чтобы Бернар Клервоский ловко провел их, обманул; но там, в Риме, все будет иначе. Там он, Абеляр, сможет свободно говорить; ему известно от дьякона Бобоне, что у него там есть сторонники.

И монах ехал верхом по дорогам, через горы и долины в летний зной; он миновал долину Ионны и реки Кюр, горы Морвана и холмы, над которыми столь часто собирались грозовые тучи, и в свете зарниц можно было различить вдали долину Соны; перегоны все удлинялись и удлинялись, как удлинялись и без того длинные июньские дни, и вот наконец в золотистом предвечернем сиянии появились семь башен Клюни, подобно короне венчавшие монастырскую церковь, сердце обширного ансамбля, в который входили различные строения собственно монастыря, мельницы, монастырские стены с башнями, домики и сады, мастерские и часовни, — и все это свидетельствовало о процветании своеобразного городка монахов. Двести лет назад, в период правления последних представителей династии Каролингов, когда происходил распад прежде могущественной державы и повсюду свирепствовали разбойники-норманны, а все Средиземноморье трепетало от ужаса перед угрозой «насилия, чинимого сарацинами», Клюни властно принудил мир, не признававший ничего, кроме силы, к признанию своего закона: закона мирного сосуществования, как сказали бы теперь. Восстанавливая свои монастыри в сельской местности, тем самым возрождая и жизнь мирных жителей, возводя обители и приюты на путях паломников, Клюни способствовал возникновению различных общественных институтов, постепенно, но неуклонно разрушавших власть человека-воина, то есть человека, профессией которого является война; эти институты способствовали освобождению простолюдинов, бедняков, жителей городков и городишек от «смертоносных объятий» сторон, ведущих военные действия. Главное же достижение заключалось в том, что под воздействием Клюни восторжествовало право убежища.