Гости рассаживаются как попало, Памела решает сесть от меня справа. Слева сидит Надя, которая редко открывает рот, если с ней не заговорят, а следом за ней — Марк, который готов говорить с кем угодно, но только о себе. Нужно, чтобы они познакомились и подружились, в противном случае мне придется весь вечер занимать Надю пустой болтовней. Габи, к моему облегчению, садится рядом с Марком. Но порадоваться от души я не успеваю, потому что Мод выбирает место между Габи и Дунканом -он сидит во главе стола с другой стороны. Мне это совсем не нравится. Рядом с Памелой усаживается Клэр, а места пары, у которой все непросто, по-прежнему пустуют.

Усевшись, Мод и Габи немедленно подхватывают нить прерванного разговора. Полностью чем-то поглощены. Как и за ланчем, я вижу, но не слышу.

Дав гостям рассесться, Памела немного выжидает, а потом звенит ложкой по бокалу, и все умолкают. Ненавижу фальшивую формальность застольных речей, если обстановка, как Памела сама только что выразилась, совсем непринужденная. Я всегда подозревал, что Памела представляет собой несколько более проработанный вариант черновика, которым является ее сын. Предстоящий ужин начинает меня пугать. Для начала Памела всех приветствует. Простите за жуткий бардак в прихожей, говорит она, но тут же все свои люди, для многих это вообще второй дом, но вот Габи тут в первый раз, так что цель сегодняшнего вечера — чтобы он почувствовал себя как дома вдали от дома, тем более что он занимается такой важной работой.

Подняв бокалы «Шассань-Монраше», все начинают поглощать Шмелиных морских гребешков, за столом воцаряется молчание.

— А что у него за работа? — осведомляется, нарушив молчание, Надя.

Марк, которого я знаю с университетских времен — он всегда был крайне активным студентом, — хочет всем показать, что слушал в оба, и старательно пересказывает, чем именно занят Габи.

— Почти никто из нас понятия не имеет про исследования рака, а уж тем более — про расщепление гена, очень здорово, что есть кому нас просветить, — говорит он.

Совсем он не изменился со студенчества — первым поднимал руку, первым подходил после занятий к преподавателю, первым сдавал работы. Мы начинаем излагать то немногое, что знаем про исследования рака, однако Габи не слушает. Марк — я это вижу — пытается привлечь внимание Мод, но до нее его слова не долетают. Из длинной тирады Марка по поводу последних достижений в области генной терапии мне удается расслышать одно — что речь идет о городке под названием Энна.

— А где эта Энна? — интересуется Надя, которую Марк явно интересует меньше, чем Габи.

— Энна находится в сицилийской глуши, на вершине горы, как Масада, — отвечает Габи. — Там тоже произошло страшное кровопролитие, но на сей раз проливали кровь римляне, решившие уничтожить всех обитателей городка. В Масаде все было трагичнее.

— Почему? — спрашивает Надя, уже не слушая Марка.

— Потому что в Масаде жертвы совершили массовое самоубийство, чтобы не попасть римлянам в руки, — те бы их пытали, а потом убили или продали в рабство. Пик расцвета Энны, кстати, пришелся на времена Фридриха. Он основал в Италии первый в мире университет и создал культуру, к которой были причастны норманны, греки, арабы, евреи, французы. Между прочим, итальянская поэзия возникла не во Флоренции, как считают многие, а на Сицилии. И представьте себе, изначальное название Энне вернул не кто иной, как Муссолини.

— А как она раньше называлась? — осведомляется Надя.

— Римляне называли ее Каструм-Хенне, то есть замок Энна, но византийцы потом исказили название до Кастро-Янис, замок Иоанна, а сарацины, завоевав Сицилию, переиначили в Каср-Янни, по-арабски — Замок Яннаса.