|
Что он с тех пор, собственно, и делал. Мягкое сердце Кирилла Васильевича дрогнула, он пустил слезу и на некоторое время притих. А Костя подумал: или майор дурак, рассказывая такие байки, или хитер, как сто чертей. А потом успокоился: Базлов Олег Павлович пивом не запивал – умел держать марку и, похоже, не пьянел. В нем чувствовалась старая армейская школа. А главное, он соблюдал режим ОПС: о Зоне вообще ничего не говорил, вроде ее и не существовало, что, конечно, было крайностью, потому что сидеть в Зоне и не упоминать о ней в разговоре – это уже настораживало. Однако Гнездилову и Кириллу Васильевичу было все равно. Острые, пахучие купаты с чесноком смели в одно мгновение. От окорока с горчицей и медом остались лишь косточки, да и те тщательно обглодал Гнездилов. Курицы были разорваны на мелкие кусочки. Зелень уменьшилось наполовину. Черный хлеб сгрызли с горчицей в качестве деликатеса, а соусами залил весь стол, застеленный газетами. Гнездилов, как хомяк, набивал еду за щеки и жаловался, едва шевеля языком: – А мы здесь голодаем… Кирилл Васильевич расчувствовался. – Я ведь вас принял за диверсантов, – признался он, энергично вытирая жирные руки о свой вельветовый пиджак, – и даже начальству доложил, а потом тебя увидел… – Меня? – удивился Костя. – Ну а кого же?! – восторженно заорал Жигунов, размахивая руками так, что того и гляди мог сковырнуть свою бутыль самогона на пол. – Тебя с утра до вечера показывают по ящику. – А-а-а… – туго соображал Костя. – По какому ящику? – Да по этому! – Кирилл Васильевич хлопнул ладонью по телевизору и включил его. Вперемешку с помехами шла передача о главной Зоне страны. Костя увидел знакомые лица: Ксюшу Белякову, к которой испытывал перманентное состояние влюбленности, правда не настолько, чтобы потерять голову, Андрюху Лукина, которого взяли вместо погибшего в Чернобыле Пети Морозова, Славика Котова, который тоже высказался насчет эпохи Пятизонья в смысле ее глобального влияния на экономику и на политику страны, а в конце заявившего: – С глубоким прискорбием хочу сообщить о том, что, исполняя свой гражданский долг, погиб наш сотрудник Константин Сабуров. – Славик Котов не мог сдержать волнения и сделал невольную паузу. – Мой друг Константин Сабуров побывал во всех аномальных Зонах и не раз рисковал жизнью, делая самые трудные и опасные репортажи в чрезвычайно гиблых местах, в которые не всякий журналист сунется. Последняя его командировка в Чернобыльскую Зону едва не стала роковой. Он первым попал в знаменитую Дыру и увидел новый «N-мир» – безбрежный как океан. Судьба уберегла его, но в этот раз… – Он всхлипнул и полез за платком. От его лица, которое болезненно задергалось, быстро убрали камеру. Должно быть, Славик Котов не сдержался и разрыдался. Я не знал, что он ко мне так относится, удивился Костя. Вот он меня теперь и будет вспоминать всю оставшуюся жизнь. Если вернусь, надо будет с ним обязательно раздавить пузырь коньяка, да не один. Ох, какой у меня друг! Костя почувствовал, что по-идиотски радостно улыбается. – Про тебя, что ли, говорят? – пихнул Базлов Костю локтем. – Наверное… – снова улыбнулся Костя и вперился в экран. Появилось взволнованное лицо генерал-полковника Берлинского. Выглядел тот ужасно – постаревшим лет на десять. Армейская рубашка болталась на нем, как на огородном пугале. Под глазами лежали свинцовые тени. – …Сабуров был направлен в Зону со специальным заданием. Не могу сообщить, с каким именно, это государственная тайна, – глаза у генерала сделались влажными, – но, к сожалению, мы получили достоверную информацию о его смерти. Мы выражаем соболезнования родителям и друзьям покойного. Вечная память бойцам невидимого фронта! – Тебя, что ли, укокошили?! – безмерно удивился белобрысый Гнездилов, показывая грязным, замасленным пальцем на экран. |
