Я заранее решил говорить с Коббетом так же открыто, как он говорил со мной: этот старик мог легко разгадать любые уловки.

— Знаком ли вам книготорговец Дженкс с Кэт-стрит? — спросил я.

Запрокинув голову, Коббет захохотал так, что я испугался, как бы его не хватил удар. Он ревел, топал ногами и отплевывался. Наконец, пришел в себя и утер рот рукавом.

— Господь и все святые, доктор Бруно, во что вы тут у нас превратились? — Он укоризненно покачал головой, все еще посмеиваясь. — Вы приехали в Оксфорд в обществе знатнейших людей страны, и вот, пожалуйста, двух дней не прошло, а вы уже водите компанию с самым отпетым мошенником в городе! Держитесь-ка вы подальше от Роуленда Дженкса, вот вам и весь мой сказ.

— Небогатый книготорговец — первый преступник в городе?

— Этот Роуленд Дженкс непростая штучка. Он папист, да еще и колдун.

— В самом деле? — Любопытство мешало мне усидеть на низеньком стуле.

Коббет был из тех рассказчиков, которые ничего не скрывают, лишь бы заинтересовать публику.

— Про черные ассизы слыхали? — таинственно начал он.

Я покачал головой.

— Ну так вот. — Он мастерски выдержал паузу, не спеша допил эль и столь же щедро плеснул себе вторую порцию. — Шесть лет тому назад, летом семьдесят седьмого это было, жара стояла страшнейшая, а Роуленда Дженкса арестовали по обвинению в заговоре и мятеже и заперли в Оксфордском замке — там у нас держат заключенных от одной сессии суда до другой.

— В каком заговоре он участвовал?

— Не гоните, дойдет и до этого в свое время, — возразил умелый рассказчик. — Его уличили в распространении запрещенных книг — папистских книг, которые у нас тут не издают. Он ввозил их контрабандой из Франции и Нидерландов. Говорят, он и сам по крови голландец, но это сплетни, а я не из тех, кто распространяет брехню.

— Разумеется, нет, — замотал я головой.

— Вот именно. Итак, голубчика взяли за эти книги, и нашлись свидетели, которые показали, что слышали от него мятежные речи супротив самой королевы. Но когда дело дошло до суда, вот тут-то весь ужас и приключился. Его привели в Шир-Холл, это у самой тюремной стены, и там он с другими подследственными ждал, покуда лорд главный шериф и лорд первый барон не вызвали его пред свои светлые очи. Само собой, его признали виновным. Но в тот самый момент, когда ему выносили приговор, зал суда наполнился вдруг ужасной вонью, такой, что присутствовавшие задыхались, а некоторые и в обморок падали.

Коббет замолчал, чтобы подкрепиться живительной влагой, а я прямо-таки извертелся на краешке стула.

— И что же?

— Вы-то, наверное, не поверите, но мне рассказывали люди, которые это своими глазами видели, — зашептал Коббет, и глаза у него округлились, как будто он сам себя напугал своим рассказом. — Все присяжные, сколько их было, померли через день-другой после того суда, да не только присяжные, а все вообще, кто был тогда в зале суда. Недели не прошло — все покойнички. Шериф, барон, приставы — все до единого. Триста человек вымерло в Оксфорде к концу месяца, опосля чего мор прекратился, как бы его и не было. И вот еще что. — Коббет подался вперед, уткнулся подбородком в кружку с элем. — Они-то все померли, а заключенные, которых таскали в тот день на ассизы, все живы остались, даже ни одна баба не померла, ни один младенчик! И вы будете говорить, что это обычная болезнь?

— Значит, это был сглаз?

— Проклятие Роуленда Дженкса, — почтительно произнес Коббет.