— Доктор богословия, — усмехнулся я. — Однако в бытностью монахом я составлял бальзамы и мази. Позвольте мне осмотреть рану, хуже не будет.

— Благодарю вас, не надо. Пустое, я сам виноват: точил Габриелю бритву, и рука сорвалась.

Опустив взгляд, молодой человек сосредоточил внимание на еде; тема была закрыта. Я насторожился, но постарался не обнаруживать своего интереса к бритве Габриеля.

— Стало быть, мастер Норрис к университетскому цирюльнику не ходит? — с деланым безразличием поинтересовался я.

Томас выдавил улыбку:

— Говорит, это циркач, а не цирюльник, и предпочитает бриться сам.

— Когда вы точили бритву?

Томас прикинул:

— В субботу, вероятно. Он собирался побриться перед диспутом.

— И с тех пор бритва лежит на обычном месте?

— Не знаю, сэр. Я не смотрел. Наверное, куда ей деваться?

Он наморщил в удивлении лоб.

— А мастер Норрис когда-нибудь одалживает бритву друзьям?

— Никогда, сэр. Он к своей собственности ревниво относится. Многие вещи у него ценные, или же они дороги ему потому, что достались от отца.

Спрашивать, зачем мне понадобились такие подробности, он не стал, хотя смотрел на меня с удивлением. Мы посидели несколько минут молча, потом я положил остатки хлеба в тарелку и вытер руки.

— Однако это известие об отце вы получили не напрямую, ведь он не стал бы писать вам о своих планах, раз письма перехватываются.

— Нет, у него был другой корреспондент, — с полным ртом отвечал Томас.

— Был?

Томас замер, взгляд его заметался: мальчишка понял, что проговорился.

— Доктор Мерсер? — надавил я: если известие пришло три дня назад, доктор Мерсер единственный человек, о котором уместно говорить в прошедшем времени.

Парень нехотя кивнул.

— Они продолжали переписываться. Отец доверял Роджеру Мерсеру, они были близки.

— Но ведь Мерсер донес на него?

— Вряд ли. Отец так и не узнал, кто его выдал, но он не думал, что это Мерсер. Все, что сделал Мерсер, — дал против него показания на суде.

— Пожалуй, и этого достаточно, чтобы дружбе пришел конец. Или ваш отец наделен даром всепрощения?

Томас отложил нож и сердито посмотрел на меня:

— Вы так ничего и не поняли! О том-то я говорю: им важнее всего дело, важнее всего их вера. Ради веры они пожертвуют дружбой. Отец и не ожидал ничего другого от Мерсера, он и сам дал бы показания против Мерсера, если бы тот попался. Их дружба ничто перед верой. Если бы Роджер заступился за отца, они бы вместе угодили в тюрьму или в изгнание, и кто бы тогда продолжил борьбу?

Я смотрел на парня почти с ужасом.

— Роджер Мерсер тоже был католиком? — прошептал я.

Томас подался вперед, перегнувшись через стол.

— Теперь-то уж все равно, если вам я расскажу, — произнес он. — Только вы сохраните это в тайне, очень вас прошу, иначе его семья тоже пострадает.

— Я никому не скажу. Но если Роджер был католиком, — продолжал я, пытаясь осмыслить услышанное, — и если ваш отец писал ему из Реймса, он, должно быть, делился с ним планами относительно деятельности в Англии? Возможно, Роджер принимал в этом какое-то участие?

— Содержание их писем неизвестно мне, сэр, — ответил Томас, вертясь от неловкости на стуле. — Доктор Мерсер сообщал мне лишь те новости, которые непосредственно касались меня.

— Разве их переписку ректор и его приспешники не перехватывали? И никому не казалось странным и подозрительным, что Мерсер переписывается с бывшим другом, осуждению которого он способствовал?

— Доктор Мерсер получал письма не по университетской почте, сэр.