— Ты правда веришь, что церковь обладает властью отправить тебя туда? — спросила она и, когда он не ответил, покачала головой. — Это их отлучение ничего не значит.

— Еще как значит, — угрюмо возразил Томас. — Оно отнимает у нас Небеса, отнимает Бога, отнимает надежду на спасение. Отнимает все!

— Бог здесь! — гневно воскликнула Женевьева. — Он в огне, в небе, в воздухе. Епископ не может отнять у тебя Бога, как не может отнять поднебесный воздух.

Томас промолчал. Ему вспоминался стук епископского посоха о камни мостовой и звон маленького ручного колокольчика, отдававшийся эхом от стен замка.

— То, что он сказал, это всего лишь слова, — продолжила Женевьева, — а слова недорого стоят. Те же самые слова они говорили и мне. И в ту ночь в подвале мне явился Господь.

Она подбросила в костер веточку.

— Я ни разу не подумала, что умру. Даже когда смерть подступила близко, я ни на миг не подумала, что это случится. Что-то в моей груди, как маленькая щепочка, говорило, что этого не будет. Кто мог это знать? Бог, Томас, только Бог! Бог — повсюду. Он не цепной пес церковников.

— Мы познаем Бога только через Его церковь, — сказал Томас.

На небе сгустились тучи, закрыв луну и последние немногочисленные звезды. Все потемнело, дождь полил сильнее, над долиной прокатился гром.

— И Господня церковь прокляла меня. Именем Бога.

Женевьева сняла растянутые на ветках плащи и свернула их, чтобы спрятать от дождя.

— Большинство простых людей познают Бога не через церковь, — заявила девушка. — Они ходят туда, слушают службу на непонятном языке, исповедуются, склоняются перед святыми дарами и в свой смертный час зовут священника, но в трудную минуту они обращаются к святыням, неведомым церкви. Молятся у тайных источников и священных деревьев, обращаются к знахаркам и предсказателям, надевают амулеты. Они молятся собственному Богу, молятся по-своему, и церковь ничего об этом не знает. А Бог — знает, ибо Он всеведущ и пребывает повсюду. Зачем же людям священники, когда Бог — повсюду?

— Чтобы уберечь нас от ошибок и заблуждений, — сказал Томас.

— А кто решает, где ошибки и заблуждения? — упорствовала Женевьева. — Священники?! Вот скажи, Томас, как сам считаешь, ты плохой человек?

Ее вопрос заставил Томаса задуматься. В первую очередь напрашивался ответ «да», ибо церковь отвергла его и отдала его душу во власть демонов, но сам он в душе не считал себя таким уж пропащим. А потому, покачав головой, сказал:

— Нет.

— Однако церковь тебя осуждает. Епископ сказал слово. А кто ж его знает, какие грехи за душой у этого епископа?

— Да ты еретичка, — тихонько промолвил Томас, с намеком на улыбку.

— Точно, — невозмутимо подтвердила девушка. — Я не нищенствующая, хотя, наверное, могла бы ею быть, но что еретичка, это точно. Но почему? И что мне еще оставалось? Я изгнана из церкви, а значит, когда я хочу обратиться к Богу, мне нужно делать это помимо церкви. Теперь и тебе придется пройти через это, и ты тоже поймешь, что Бог любит тебя по-прежнему, несмотря на всю ненависть церкви.

Поморщившись на угасающие под дождем последние остатки костра, она забилась с Томасом под лиственничный навес, и там они как могли устроились спать, навалив на себя для тепла плащи и кольчуги.

Сон Томаса был беспокойным. Ему снилось сражение, в котором на него со свирепым ревом нападал грозный великан. Лучник сразу проснулся и увидел, что Женевьевы рядом нет, а рев великана — это не что иное, как раскаты грома над головой.