Собирался дьяк Урусов сделать Черкаса своим помощником, потому что работы привалило. А по нынешней своей должности Урусов занимался теперь только ею — контрразведкой!

Москва кишела польскими, шведскими, английскими агентами. У каждого из них были разные задачи — поляки готовили поход на Москву, англичане рвались северным путем на Обь, шведы удерживали Прибалтику. Но все сходились в одном — Русь должна быть повержена!

Все условия для этого были! Царь Федор Иоаннович был духом — слаб, телом — немощен. Борис Годунов — фактический правитель московский — законных прав на престол не имел. Москва бурлила и клокотала. Все, что в ужасе таилось и трепетало при Иване Грозном, теперь, при послаблениях Царя Федора и Годунова, превратилось в истерическую и бессмысленную смуту.

Полнился самыми чудовищными слухами город, росли цены, и при каждом новом известии о чем угодно городской народ бежал с дрекольем ко Кремлю...

Частенько, стоя на стенах затворенного Кремля и глядя на орущую, беснующуюся под стенами толпу, Черкас тоскливо думал о том, что там, в Сибири, все было проще и ясней. А здесь его не оставляло предчувствие, что рано или поздно оголтелая, бессмысленная толпа ворвется за толстые стены... И утлый корабль, именуемый Русь, потонет, захлестнутый волнами бесноватых толп.

— Эх! — говаривал в таких случаях дьяк Урусов. — Быстро же позабыл московский люд грозу-царя — Ивана. Он бы им показал! А Государь Федор Иваныч все молится, все сетует, де, Бог казнить не велит...

И непонятно было Черкасу, кого одобряет Урусов: Ивана или Федора. Непонятно было ему, какой Государь нужен этой стране: изверг или ребенок? И выходило, что и то и другое народу во вред. И хотелось назад, в Сибирь, которая отсюда, с Кремлевских стен, казалась раем земным.

Но в Сибирь не пускали. Черкас чуть не в ногах у дьяков Разрядного приказа валялся, чтобы идти с Волховским, — не пустили. И с Мансуровым не пустили!

А знакомый приказной дьяк сказал, по пьяному делу, не таясь:

— Вы, казаки и татары, — одно и то же! Возьмете да стакнетесь! Веры вам нет. А царства под руку государеву подводить — дело людей знатных да ведомых, а не воров — казаков-баловней...

Потому, как прибежал из Сибири черный от глада стрелецкий голова Киреев, да как порассказал, что в

Сибири-городе подеялось, да как стрельцы гладом перемерли, не стерпел Черкас, так в приказе и ляпнул:

— Мы-де, воры да баловни, рожи татарские, вам Сибирь-ханство покорили да в подданство Государю привели, а вы, добрые да знатные, и данное-то вам взять не можете! Просрали Сибирь-город... Один только татарин-Ермак Сибирь и держит, а в Сибири с добрых и знатных — как со свиньи шерсти!

По другому времени попал бы казак Черкас на дыбу за слова свои воровские, да нонеча не как раньше. Что ни день — набат, черный народ колобродит, смуту чинит. Потому не стали словам значения придавать. Тем более что нонеча и Черкас человек не простой, а голова служилых казаков Иван Александров, не ровен час, и с «вичем» зваться станет. Иван Александрович. Тогда дьякам-то за ковы и злобства противу себя — помянет. Решили слова оставить без последствий. А в Сибирь все же не пускать.

Тем более что ценил Черкаса дьяк думный Урусов и часто в сысках быть его заставлял. Особливо любил расспрашивать, как Ермак всех иноземных людишек одним махом в поход уволок.

— А тамо о них и славы нет. Перемерли... — смеялся, щуря черные глаза, Урусов.

Черкас вспоминал долговязых литвин, рыжего немца и других иноземных людей, с которыми в Сибирь сплавлялся да в сражениях плечо в плечо стоял; с которыми из одного казана щербу хлебал, из одного бочонка сухари ел... И смеяться ему вовсе не хотелось.

— Отпустите меня в Сибирь! Тошно мне здеся! — просился он и уж совсем в крайности кричал: — Я — казак вольный! Мне — везде дороги! Не пустите добром — сам уйду!

Урусов-дьяк такому буйству Черкаса опять-таки только смеялся:

— Был ты вольный казак, а теперь голова — куда ты уйдешь? Да и не на Дон, а в Сибирь.