Сутулясь, он отъехал к свите и приказал немедленно занять пустующий Кашлык, из которого, как донесли хану, бежали казаки.

Кучум поручил Алею с войском занять Кашлык. Но не успели они подновить ворота и разбить юрты, как нагрянули соединенные орды Карачи и Сеид-хана. На валах Кашлыка началась дикая резня. Татары резали татар. В бою погибли семь Кучумовичей, без вести пропал царевич Алей. Одни говорили, что он бежал в степи, другие — что попал в плен к Сеид-хану и был там задушен.

С ужасом узнал об этом кочевавший в Барабинских степях хан Кучум. Он молил Бухару оказать ему помощь, но Бухаре было не до него — бухарские правители не желали из-за Кучума ссориться с Казахской ордой, которая не просто поддерживала Сеид-хана, а прислала ему на помощь в Кашлык племянника казахского хана Теврекеля, султана Ураз-Мухаммеда с воинами. Сеид-хана поддерживали тобольские ханы.

Но Кучум знал, что рано или поздно Сеид-хан столкнется с русскими, которые стучат топорами по всему бывшему Сибирскому ханству. И не сомневался, что Сеид-хана казаки разобьют.

Возвращение

Тобольск ставили скоро и сноровисто. Выведенные из Москвы плотники ловко тюкали топорами, и стены поднимались чуть не по аршину каждый день. Казаки работали исступленно.

— Яко безумцы! — удивлялся Чулков.

Называли они себя «старой сотней» и держались друг за друга, будто братья родные.

Неутомимые и выносливые, они рыскали по окрестностям, знали всю округу как свою ладонь. Половина из них уже поженилась на местных девках и татарских вдовах,, но дома казаки бывали редко, по-волчьи скитаясь на конях, на стругах ли по опасным и безбрежным местам Сибири.

Совершенно разные по возрасту, внешне и по характерам, они были будто сжигаемы каким-то общим огнем, который давал им силы. Стоило обиняком произнести два имени: Карача или Кучум-хан, как они готовы были идти за сотни верст — в пургу, в стужу, не есть, не пить, только бы сойтись с этими двумя лицом к лицу.

Сибирь они называли своим уделом, данным им Господом за Ермака. Чулков не мог, да и не хотел понимать, что они имели в виду. Его вполне устраивало, что служат казаки, что называется, не за страх, а за совесть, хотя иногда его настораживала какая-то обособленная жизнь станичников, не больно подчинявшихся царскому воеводе.

Окончив строительство Тобольского острога, Чулков отправился поближе к столице Кучумовой — Каш-лыку, где засел ныне Сеид-хан. Его поразило, как бывшие при нем казаки знают здесь каждый холм, каждый кустик. Они ехали молча и так же молча, сняв шапки, смотрели на стены возвышавшейся крепости. Только одну фразу расслышал Чулков.

— Узнаешь место? — сказал Черкас. — Тута как раз Карача стоял...

Атаман Мещеряк не ответил, пристально глядя на Кашлык. И вид у него был как у волка, готового броситься на добычу. Потому к самим стенам Чулков их не послал. Отправленные туда стрельцы сказали, что Сеид-хан хочет вести переговоры и вообще познакомиться с соседями.

— Зовите, зовите! — заторопился Чулков. — Мы гостям завсегда рады. Пущай приезжает! Встретим по достоинству его.

Бывший ряжский голова решил блеснуть своим знанием дипломатического этикета. С утра мотались, как угорелые, стрельцы, тащили в атаманскую избу лавки, заново выстругали стол. Пекли, жарили гусей-лебедей, доставали заветные бочки ради угощения знатных гостей.

— Я бы их попотчевал! — скрипнув зубами, не сдержался Мещеряк.

— И думать не моги! — взвился Чулков. — Вы уж тут потрудились...

— Что? — сказал сумрачный Черкас. — Али вам труды наши не в пользу? Не мы ли, казачьими головами, Сибирь-страну взяли?

— Взять-то взяли! — съехидничал Чулков. — Да не больно удержали. Тут умом надо, а не кулаками.