|
— Кто тебя знает, речистого, в какую погибель да муку ты нас заманиваешь?
— Вот моя голова на кону! — Ермак показал на брошенную оземь шапку.
— Да наши головы все немного стоят! — огрызнулся Барбоша.
— Не скажи, — как всегда улыбаясь, сказал Пан. — Голова Ермака Тимофеевича и в золоте польском, и в динарах басурманских счет имеет, а для казаков она и того больше стоит. Я с тобой, Ермак Тимофеевич.
— Шкуру спасаешь! Рати московской испугался! — закричал-завизжал Якбулат Чембулатов.
— Нет, — спокойно ответил за Папа Ермак. — Мы не на сытую городовую службу идем. Это не крепостная служба! Места нами незнаемые. А испугался точно! Боюсь — дуриком голову подставлять! Да без славы на Страшном судище ответ держать.
— Боярам да Царю-антихристу служить? Он, сказывают, сына свово убил! — сказал задумчиво Якуня Павлов.
— У нас служба не царская! — и ему ответил Ермак. — У нас наемка купеческая. Но и не купцам мы служить идем, а заступить дорогу на Русь.
Круг, словно сорвавшись после долгого молчания, загудел, раскололся.
— Вы бы посадили казаков, — присоветовал атаманам и есаульцу Ермак. — Чего люди стоят? Хай сядут, подумают спокойно.
Есаулец было поднял нагайку, чтобы крикнуть: «Садись!» Но Богдан Барбоша закричал, чувствуя, что теряет власть над Кругом:
— Станишники! Кто со мной и атаманами верными пойдет ногаев бить — кройсь!
Две трети присутствующих надели шапки.
— Видал? — торжествующе закричал яицкий атаман.
Но надевали казаки шапки по-разному: одни сразу, не раздумывая, привычно сбивая папаху на бровь и откидывая тумак на спину. Другие — медленно, двумя руками, задумчиво поправляя ее на голове. Третьи, надев, тут же неуверенно снимали...
Чувствуя, что таких, кто сначала, повинуясь общему порыву, покрыл голову, а теперь, видя, что не все согласны с Барбошей, передумали, становится все больше, яицкий атаман, опасаясь потерять Круг, что следовал за ним более по привычке, закричал:
— Вот весь мой сказ! Неча тут головы туманить! Хто со мной — айда!
— Что ж ты их с Круга-то уводишь? Дай людям подумать! — закричал Ермак.
Но Барбоша, а с ним Якбулат, Павлов и другие атаманы решительно пошли сквозь толпу к коновязям, уводя за собою большую часть Круга.
Они вскакивали на коней, безлошадные хватались за стремена и, широко шагая, выходили в распахнутые ворота крепости.
— Зря он людей увел! — сказал Никита Пан. — Пропадут они тута.
— А мы тама! — хмыкнул Кольцо. — Но я с тобой пойду. Меня в стрелецкую петлю не манит! Я лучше сам уйду и своих казаков уведу. А то учинят сыск — воистину завертишься тута.
Ермак выбил пропылившуюся шапку об колено. Надел тегиляй и сказал:
— Надо не мешкая к Волге идти! Не ровен час, стрельцы ее перекроют.
— Это верно! — согласились атаманы.
К вечеру, пересчитавши людей, твердо решивших идти с Ермаком, убедились, что их полторы сотни. Человек пятьдесят остались в крепости, а двести пятьдесят ушли с Барбошей.
— Возвернутся! — уверенно сказал Пан. — Куда им деваться? Возвернутся. Весь припас тута!
В дорогу взяли по совести — ровно столько, сколько на полторы сотни припадало при дележке. Никто чужого нитки не взял — потому хоть дороги казаков разошлись, а оставались здесь свои. Братья!
Заутро отслужили молебен и двинулись. Но не на запад, к Волге, как предлагал Иван Кольцо, а на север, к Иргизу-реке. Где в потаенных местах стояло несколько стругов и откуда вниз по течению легко было спуститься на Волгу ближе к Самарской дуге.
Скакать обратно и вывести струги к месту встречи взялся неутомимый Мещеряк. |