Он не заметил, что каждое слово его точно ножом ударяет по сердцу его слушателя. Да и мог ли он представить себе это?

Ермак Тимофеевич сидел ни жив ни мёртв, хотя всеми силами старался казаться равнодушным.

— Да до Москвы-то не близкий свет. Гонца сегодня пошлю, а когда он доедет и благополучно ли, когда ответ привезёт, когда сам наречённый жених пожалует, много воды утечёт, а девка не по дням, а по часам тает… Вот она беда-то какая. Посетил Господь… — закончил свой рассказ Семён Иоаникиевич.

Ермак Тимофеевич молчал.

— А ты ко мне, добрый молодец, с радостью или тоже с бедой? — спросил его Семён Иоаникиевич.

— Моя беда, Семён Аникич, полбеды, — отвечал Ермак. — Речь моя о ней и подождать может, а вот надо раскинуть умом, как помочь девушке-то…

— Как тут поможешь? Антиповна бает, что не к смерти, не умрёт до замужества… Травкой её хотели попоить, кровь, бает, жидит она, от густой крови, вишь, девка туманится… Антиповне и книги в руки, старуха дотошная.

— А знаешь, купец, пословицу: ум хорошо, а два лучше?..

— Это точно… Да к чему это?

— А к тому, что я, может, в этой беде помочь тебе могу.

— Ты?

— Да, я. Не гляди, что молод я, Семён Аникич. Много на своём коротком веку я видывал, иному старцу это не привидится, с тем и умрёт, не увидит.

— Поверю, добрый молодец, жисть такая…

— Да и доходить до всего сызмальства любил я… Чуть что, сейчас же доведаюсь. Стояли мы долго станом на Волге близ Астрахани. Вдали от берега укрылися, в лесу дремучем… Прознал я от тамошних жителей, что в том лесу колдунья живёт в избушке одинокой, в овраге… Потянуло меня к ней… Пошёл… Старуха как есть страшилище. Приняла меня неласково, ну да я зыкнул на неё и нож ей показал. Против булатного-то не оказалось у ней наговору, ну да и к чёрту в пекло идти в старости охоты у ней не было… Подружились мы со старухой-то, стал я к ней кажинный день шастать, деньгами оделять, кое-каким припасом. Старуха мягче воску стала, полюбила меня, сынком стала называть, чёртова дочь в чёртовы внуки меня, значит, пожаловала… Ничто, думаю, только бы своего добиться и обо всех её зельях да наговорах узнать. А трав этих у неё чёртова пропасть была для просушки в хате понавешана. Котелок на очаге был особенный, на треногом тагане. Кот чёрный, глаза горят, как уголья, да ворон без ноги, старый-престарый… Хрипло так, бывало, каркает. Стала старуха меня учить травы различать, снадобья делать, какие в пользу, какие во вред человеку идут. Учила, учила да и обмолвилась, что-де её знахарство перейдёт ко мне только после её смерти. Я на ус себе намотал это и продолжал к ней шастать да выспрашивать. Всё выспросил, больше, говорит, тебя учить, добрый молодец, нечему. Я и отблагодарил, отправил её к отцу — дьяволу…

— Убил? — чуть слышно спросил Семён Иоаникиевич, бросив на Ермака взгляд, полный страха, смешанный с удивлением.

— Прирезал… Давно это было, молод я был ещё, — как бы в своё оправдание добавил Ермак.

— Да, да… — растерянно пробормотал Строганов.

— Ну и натерпелся я потом страху, всю жизнь ничего такого не видывал…

— Страху?

— Да… Прирезал я старуху-то и ушёл… Правду молвила покойница: все зелья, снадобья, наговоры и отговоры так и стали мне в уме представляться, точно старуха мне их в уши шепчет… Пришёл я к своим. Тут дельце случилось: обоз шёл, пощипать его малость пришлось. Возчики ретивые оказались, управиться с ними труда стоило… Потом добычу делить стали, пированье устроили… Прошло два дня, не был я в избушке у колдуньи, да и не к чему было.