— Хорошо, хорошо…

— И Никиты разговоры отведи от мысли этой. Он согласится. Ведь это ты коновод-то?..

— Уж и я… — самодовольно сказал Максим Яковлевич.

— Известно, горячка… Был ты сегодня у Аксиньи? — переменил разговор Семён Аникиевич.

— Был.

— Ну что?

— Да ничего. Кажись, здорова. Румянец на щеках играет.

— Да, да! Каков Ермак-то Тимофеевич! Можно ли было думать, что он таким знахарем окажется? Девушка лежмя лежала, голову от изголовья поднять не могла, а он в день на ноги поставил… Недужилось страсть как.

— Да так ли это, дядя? — лукаво улыбнулся Максим Яковлевич.

— А то как же?

— Да так! Хотел бы я поглядеть, как бы он другую от хвори вызволил. Взять хоть бы Антиповну, — со смехом сказал молодой Строганов.

— Антиповна здорова… Зачем ей?

— Я к примеру только.

— Что-то невдомёк мне речи-то твои? — вопросительно уставился на племянника Семён Иоаникиевич.

— Речи простые… Слюбились они…

— Что ты! — крикнул и вскочил с лавки Семён Иоаникиевич. — Кто слюбился?

— Сестра с Ермаком…

— Окстись, Максим! В уме ли ты?

— При своём разуме, — улыбнулся Максим Яковлевич. — С того на неё и хворь напала, с того она и выздоровела теперь… Томилась прежде, мельком виделась, а ныне каждый день… Вот она и поправилась.

— Да как он смеет? — воскликнул старик. — Да и я уши развесил, болтаешь ты несуразное…

— Помяни моё слово: придут к тебе в ноги кланяться…

— Да я его… её!.. — задыхаясь, произнёс Семён Иоаникиевич.

— А что ты ему и ей сделаешь? Да в чём виноваты они? Не в полюбовницы он её взял себе…

— Сказал тоже…

— А сердцу не запретишь любить.

— Да ведь он клеймёный! — крикнул старик.

— Уж и клеймёный! И скор же ты, дядя. В человеке сейчас души не чаял, видел я сам, как ты с ним обнимаешься да целуешься, а теперь уже клеймёный…

— Но я не знал, — перебил племянника Семён Иоаникиевич.

— Чего не знал-то?.. Ведь Аксюту он вылечил, на ноги поставил, страшно смотреть было, какая была! Краше, как говорится, в гроб кладут, а теперь опять цвести и добреть начала…

— Это-то правильно…

— Так не всё ли равно, травой он её наговорной от хвори исцелил али словом да взглядом ласковым…

— Да дальше-то что, дальше?.. — спросил в волнении старик Строганов.

— Мекаю, дальше придётся весёлым пирком да и за свадебку…

— Нет, милый, ты, я вижу, ума решился… Родную сестру за разбойника норовишь выдать — ведь на него петля в Москве готова. Ты знаешь это?

— Знаю, из Москвы вон в Перми бегают, на многих петли готовы и многих ими захлёстывают, и не простых людей, а бояр и князей. Чего же ты Ермака петлёй упрекаешь?

— Нет, не бывать тому! — воскликнул Семён Иоаникиевич и начал ходить в волнении по своей горнице.

— Твоя воля, ты ей вместо отца, — спокойно заметил Максим Яковлевич. — Но только за что губить девушку?

— Как губить? — остановился старик.

— Да так… Разлучишь её с Ермаком, она опять изведётся вся, дело видимое…

— Ну, это ещё бабушка надвое сказала… У неё есть жених наречённый почище Ермака.

— Это ты об Обноскове?

— Об нём, боярин у царя в приближении… Я ему послал грамотку.