Доктор Стокс был жилистый, невеселый человек, врач сент-свитинского прихода. Он не оставался в приписанном к нему сельском районе Сент-Свитин, но рыскал по всему острову, докучая Инчкепу Джонсу. Он окончил медицинский факультет в Эдинбурге; нес службу в Южной Африке, переболел тропической малярией и холерой, и многими другими почтенными болезнями; а на Сент-Губерт он прибыл только затем, чтобы снова набрать красных кровяных шариков и не давать покоя несчастному Инчкепу Джонсу. Крайне непорядочный человек! Он обыгрывал Инчкепа Джонса в теннис благодаря гнусной, неспортсменской подаче — такой подачи можно было ждать разве что от американца.

И этот Стокс, этот невежа, это воплощение скуки, вообразил себя бактериологом! Ну не наглость ли это, когда какой-то докторишка шныряет по докам, ловит крыс, делает посевы из желудка крысиных блох, а потом пристает к вам — рыжий, с красным лицом, худой, неприятный — и доказывает, что крысы заражены чумой.

— Дорогой мой, у крыс всегда присутствуют в некотором количестве чумные бациллы, — сказал ему Инчкеп Джонс мягко, но высокомерно.

Когда умер грузчик, Стокс стал гневно требовать, чтобы официально было признано, что на Сент-Губерте появилась чума.

— Если даже это было чумой, что отнюдь не установлено, — сказал Инчкеп Джонс, — нет основания поднимать шум и сеять панику. То был единичный случай. Новых не будет.

Новые не замедлили обнаружиться. За неделю еще трое портовых рабочих и один рыбак на Карибском мысу умерли от болезни, в которой даже Инчкеп Джонс должен был признать слишком близкое сходство с описанием чумы у Мэнсона в «Тропических заболеваниях», «в продромальной стадии — характерная депрессия, отказ от пищи, ломота в конечностях», потом жар, головокружение, блуждающий взгляд, запавшие, налитые кровью глаза, бубоны в паху. Мало эстетичная болезнь. Инчкеп Джонс утратил свою разговорчивость, потерял интерес к пикникам; он стал почти так же угрюм, как Стокс. Но на людях он все еще высказывал надежду, все еще отрицал, и Сент-Губерт не знал… не знал.

Он помещается во втором этаже, прямо над Пароходным Агентством Келлета и лавкой, где некий китаец, окончивший якобы Оксфордский университет, продает черепашьи панцири с резьбой и кокосовые орехи, до жути похожие на добычу охотников за головами. За исключением балкона, на котором посетители завтракают, поглядывая на копошащихся внизу нищих индусов в набедренных повязках и на жемчужно-бледных, точно неземных, английских детей, играющих в индейцев, «Ледяной Дом» весь погружен в дремотный сумрак, в котором вы лишь смутно различаете мавританские решетки, легкую позолоту на белых стенах, массивную длиннющую красного дерева стойку, автоматы и другие, кроме вашего, мраморные столики.

Здесь в часы коктейля собираются все бескровные, в пробковых шлемах белые властители Сент-Губерта из тех, кто по своему общественному положению не могут получить доступ в Девонширский клуб: клерки пароходных агентств, купцы, не имеющие родословной, секретари Инчкепов Джонсов, итальянцы и португальцы, занимающиеся ввозом контрабанды в Венесуэлу.

Умиротворенные ромовым свизлом (терпкой и крепкой смесью, которая только тогда и получает свое убийственное совершенство, когда ее приготовляют негры-подавальщики из «Ледяного Дома»), — изгнанники успокаиваются, заказывают второй стакан свизла и снова проникаются уверенностью (которой у них не было целые сутки, с последнего стакана), что через год они уедут домой. Да, они встряхнутся, ежедневно в прохладный час на рассвете будут делать гимнастику, бросят пить, наберутся сил, достигнут успеха и уедут домой… Разморенные ленью мечтатели! Слезы выступают у них на глазах, когда в сумраке «Ледяного Дома» они думают о Пикадилли или о высотах Квебека, об Индиане или Каталонии, о ланкаширских башмаках на деревяшках… Из них никто никогда не уезжает домой.