Как расплескалось золото волос по широкой груди и тонкие руки белыми птицами – по смуглой коже. Налетели, обвили, ласкают. Легкие руки, руки-крылья.

Как изумленные и испуганные, счастливые глаза загорелись звездами в ночи, и только для него. А от этого взгляда прокатилась жаркая волна по его груди, по сердцу, вниз, до самой земли, и снова в голову, да так, что даже на кончиках пальцев запылал огонь.

Разве может быть так совершенно тело женщины? Может, если лежит в твоих объятиях, и лунный свет – грязная тряпка по сравнению с его белизной.

Кто храбрее – воин в латах и с тяжеленным мечом, доблестно сокрушающий себе подобных, или хрупкая девочка, доверчиво и бесстрашно отдающая тебе себя всю, без остатка, стыда и смущения?

И как не растеряться тебе, сильному, огромному, уверенному и умеющему, перед всеми этими изумрудами, жемчугами и золотыми россыпями, добровольно сложенными к твоим ногам?

Он никому не расскажет того, что видел только Бог.

Как накатывало волны на берег море. Как белый песок шуршал под горячими телами. Как он сам, огромный и сильный, баюкал в своих объятиях Жюльетту, зарываясь в золото ее волос горящим лицом. Как скользили его руки по гладкой, чуть светящейся коже, и все внутри него кричало от счастья и гордости. Мое! Эта грудь с бледно-розовыми бутонами сосков, эти стройные бедра и длинные ноги, эти плечи, эти волосы, эти нежные, искусанные губы – все это мое!

И никому не расскажет маленькая женщина, что уже после огня и взрыва, после страсти и боли, после всего, на пороге сна и блаженства единственной ее мыслью было эхо мыслей ее первого и единственного мужчины. Только по-иному звучащее.

Я – твоя.

Разумеется, было бы очень приятно узнать, что с той волшебной ночи Джон Ормонд стал другим человеком, решительно переменился и одним махом разрешил все проблемы. Однако в жизни так бывает крайне редко, и, возможно, это даже к лучшему. Ну... то есть... в конце концов – к лучшему...

А для начала Джон Ормонд все-таки сбежал в Лондон.

Нет, он ни на сотую долю секунды не раскаялся в том, что сделал. Он любил Жюльетту, и это было незыблемо, как само мироздание. Но старые привычки и особенно старые предрассудки отчаянно сражались за существование.

Уже на второй день по возвращении в замок Джон проснулся на рассвете в холодном поту. После недолгого самокопания он дошел до состояния тихой истерики, торопливо оделся, выскользнул из замка, вывел из гаража машину – и через три часа был в Лондоне.

Здесь Джон Ормонд развил бурную деятельность. Позвонил во Францию и узнал, что мэтр Жювийон именно сегодня отправляет ему все дядины бумаги, письма и дневники. Попросил отправить их на лондонский адрес. Обзвонил всех родственников и подтвердил дату семейного праздника. Три раза порывался набрать номер Меделин, но потом решил, что такие вещи нужно говорить при личной встрече. Позвонил в офис и прямо по телефону произвел серьезные кадровые перестановки, передав почти все полномочия своим заместителям.

Эта телефонная вакханалия завершилась звонком в лондонскую квартиру Элис Шоу. Бодрый автоответчик исполнил пару гитарных аккордов, напоминавших звуки серьезной автомобильной аварии, а потом хрипловатый женский голос произнес фразу, от которой еще месяц назад Джон Ормонд упал бы в обморок.

«Привет, перцы! Оставьте ваши координаты, но не парьте слишком нудно – в вашем распоряжении десять секунд. С респектом – Черная Элис и ее автоответчик».

– Элис! Возьми трубку! Это Джон! Вопрос жизни и смерти.

Конечно, Элис выдержала паузу и перезвонила только через десять минут. Конечно, она была недовольна, потому что вчера, точнее, уже сегодня, вернулась с большого концерта совершенно вымотанной и намеревалась проспать до двух. И конечно, она сразу же проснулась и согласилась приехать, как только узнала, что речь идет о Жюльетте.