Внезапно Джон осознал, что ему уже не холодно. Туман рассеивался под лучами восходящего солнца. Когда сквозь дымку проглянули первые голубые лоскуты, Джон понял, что уже около девяти. Распрямив ноги и расслабив, наконец, спину, он положил локти на планширы, повернул лицо к солнцу, закрыл глаза, умиротворенно вздохнул и прислушался к тишине, к воде и к гагарам.

Через некоторое время, когда веки начало припекать, а груз ответственности слишком упорно напоминать о себе, Джон встал. Еще несколько минут он смотрел, слушал и впитывал в себя все то, что могли дать ему птицы. Потом плавно, тихо и как бы нехотя достал весло со дна каноэ и направился к дому.

Бороду удобно иметь потому, что она избавляет от необходимости бриться. Свою Джон подстригал коротко, так что периодически все же приходилось немножко подравнивать ее. Однако теперь ему не нужно было ежедневно скоблить лицо, что неизбежно сопровождалось порезами и царапинами. То же самое с галстуком. Здесь он был просто ни к чему. Как и отглаженная сорочка. И все прочее, кроме хлопчатобумажного исподнего. Здесь незачем было беспокоиться и о выборе носков, поскольку летом Джон носил сандалии на босу ногу, а зимой — высокие ботинки, под которые годилось что угодно: все равно никто не заметил бы. Тем не менее, он до сих пор наслаждался новизной ощущений от утреннего душа, одевания и быстрой езды на машине — только десять минут занимала вся дорога из конца в конец. И что это была за дорога! Ни движения. Ни посторонних машин. Ни сигналов. Ни копов. Не было даже ограничений скорости! Дорогу, по которой Джон сейчас ехал, окаймляли деревья в пышных осенних нарядах, достигшие особого великолепия. Лента асфальта петляла, довольно приблизительно повторяя замысловатую береговую линию. После множества морозных зим покрытие потрескалось. Большая часть дорог в городе были такими же. Они как бы сами устанавливали пределы допустимой скорости, и Лейк-Генри довольствовался существующим положением вещей. Его, в отличие от соседних городишек, не посещали туристы. В Лейк-Генри не было даже гостиницы, а уж тем более шикарных маленьких магазинчиков. Несмотря на бесконечные перестановки в законодательных органах штата, массового доступа к берегам озера так и не открыли, так что приезжали сюда на отдых только уроженцы здешних мест, их друзья или те, кто решался рискнуть и самовольно нарушить границы частных владений.

В это время года, когда почти все отпускники уже уехали, население городка составляло 1721 человек. Ожидалось, что эта цифра скоро увеличится за счет одиннадцати новорожденных. Однако в городе проживало двенадцать древних стариков и безнадежно больных, поэтому численность горожан в любой момент могла сократиться. Двадцать восемь детей постоянно находились вдали от дома, в колледже, и никто не знал, вернутся ли они потом в родной город. В дни юности Джона никто и не думал возвращаться, но сейчас положение начинало меняться.

Он хотел ненадолго остановиться возле магазина на центральной улице, но невольно ввязался в обсуждение национальной политики правительства с Чарли Оуэнсом, владельцем этого заведения. Потом жена Чарли, Анетт, поведала ему, что Хилари, дочка Стью и Аманды, приехала навестить родителей, прежде чем отправиться на целый семестр за границу. Поскольку год назад Хилари стажировалась у Джона, он считал себя причастным к ее успехам, поэтому не поленился сделать крюк и заехать к ней, чтобы послушать девушку, сфотографировать и пожелать удачи.

Вернувшись в центр, Джон завернул на почту, а оттуда двинулся к бледно-желтому зданию в викторианском стиле, стоявшему на полпути к озеру. Прежде чем вылезти из внедорожника «шевроле-тахо» (один из необходимых атрибутов его работы), он дотянулся до сумки, перекинул лямку через плечо и сгреб в охапку сегодняшние выпуски четырех газет, пакет с пончиками и термос. Держа пакет в зубах, Джон пересек грунтовую дорожку и направился к боковой двери здания, перебирая ключи на связке.