Майда, конечно, не слишком обрадуется. Она наверняка не желает, чтобы Лили приезжала, а скандал приближался к дому. Но есть ли у нее выбор? Из всех возможных вариантов решение укрыться в родном городе, пожалуй, самое разумное. Там она все обдумает, со стороны понаблюдает за беснующейся прессой и решит, стоит ли сражаться, и если да, то как. Там можно дышать чистым воздухом. И проводить время с Поппи.

Вдруг снова зазвонил телефон. Лили обернулась и посмотрела на него. Вот если бы позвонила Майда и сказала: «Да, приезжай в свой коттедж». Лили представила себе, как мать подает на стол свое фирменное блюдо — жаркое в горшочке, из которого валит пар. Обычно Майда подолгу тушит его на медленном огне со свежими грибами и морковкой и красным картофелем, который выращивает на своем огороде ее подруга Мэри Джоан Свит, а затем приправляет лавровым листом и шалфеем. Лили размечталась: а вдруг, узнав о скандале, Майда так перепугалась за дочь, что решила пригласить ее в свой большой дом? Лили вообразила, как они будут разговаривать и плакать, как станут, наконец, друзьями.

Мечты, мечты. Лили вздохнула. Всего лишь мечты.

Она так и не подняла трубку и теперь, слушая сообщение, радовалась этому — звонил один из тех, кого она не желала

Лили больше не удивлялась тому, как широко известен стал номер ее телефона. Раньше ей казалось, что отказ от внесения в справочники — законное право каждого гражданина. Можно, конечно, позвонить в компанию, но что это даст? Можно проклинать Митча за то, что он дал ее номер Терри, а Терри — за то, что сообщал его всем кому ни попадя. Но это все равно, что пытаться закрыть дверь сарая, когда лошадь уже убежала.

И потом, она ведь собирается уезжать. Завтра уже не будет этого противного писка. Правда, при этом не будет и душа в прекрасной душевой кабинке… Не будет привычной дороги от дома через Паблик-гарден до школы… И песен, которые Лили исполняла от всей души для тех, кому нравился ее голос. Не будет уже ничего, потому что Терри Салливан, Пол Риццо и Джастин Барр отняли у нее эту жизнь.

Расхаживая по комнате, Лили все больше проникалась ненавистью к этим троим. День заканчивался, минуты шли все медленнее. Порой ее охватывало волнение и хотелось наперекор всему, только из принципа, никуда не уезжать. Но каждый раз, когда проходил очередной всплеск возмущения и отчаяния, оставалась горькая правда: она не может работать, потому что у нее отняли работу. Не может встречаться с друзьями, дышать свежим воздухом или покупать продукты, потому что не решается выйти из дома. Но даже если бы пресса, готовая следовать за ней повсюду, и не поджидала у дома, все равно отныне Лили будет не в силах показаться в этом городе, не испытывая смущения.

Это несправедливо. Лили жаждала правосудия. Но как возбудить дело, не имея денег? И потом, ей не выдержать трехлетней войны. Во всяком случае, такой, какую описал Максвелл Фандер.

Единственное, на что она теперь могла решиться, — это побег. Необходимо вернуть свою прежнюю жизнь. Пусть не такую, как в последние годы, но свою. А для этого надо выспаться и отдохнуть, выбравшись отсюда на свободу. Лили нуждалась в совете, и если дух бабушки — единственный ее советчик, то пусть так и будет. Селия Сент-Мэри была святая. Она наверняка знает, что теперь нужно делать. И подскажет, как добиться справедливости.

Когда стемнело, Лили погрузила вещи в машину, заперла дверцы и выехала из гаража. Она, конечно, знала, что несколько придурков наверняка отираются на улице и кто-нибудь из них бросится в погоню на машине. Однако Лили полагала, что, выбравшись на Парк-авеню, оторвется от них. Действительно, как только она выехала, из темноты показались фигуры людей. Взяв аппараты на изготовку, они выкрикивали вопросы и жестами просили Лили опустить стекло. Она двинулась вдоль аллеи, и вскоре фары нескольких автомобилей засветили ей в спину.