Прочел досье Виктора Гюго для «Комеди Франсез». На небольшом листке он распределяет места для своих друзей, помечает строфы, где надо аплодировать, собирает клаку и контрклаку.

А нас еще обвиняют, что мы заранее что-то организуем! Мы всегда рассчитывали исключительно на незнакомых друзей, случайно приходивших нам на помощь (в чем нас часто упрекали). Юные друзья Гюго, судя по всему, были сливками авангарда. Кроме Петрюса Бореля , я никого не знаю. Теофиль Готье  еще не ходил тогда к своему кумиру. Он стоял наготове, в своем комичном обличье, бородатый, в жилете, с раздутыми ноздрями.

*

Хотелось бы вынудить Гюго немного покурить. У него все в порядке, ему только не мешало бы поболеть. Впрочем, я ошибаюсь. Его болезнь и принесла ему славу. Он был сумасшедшим. Сначала он страдал манией величия, потом сошел с ума, о чем свидетельствуют его рисунки, обстановка, увлечения, методы работы

*

Определять критерии новизны произведения всегда опасно. Произведение видно лишь тогда, когда оно опошляется и забывается. Чересчур грубая эпоха вынудила Виктора Гюго формально порвать с принятыми нормами. Критерий новизны остался на первом плане. Объем стал плоскостью: театр Гюго выжил за счет всеядности.

Представьте себе, что человек, сидящий за столом и сочиняющий «Кромвеля», отрывается от работы. Пеги, обожавший Гюго, как-то перечислял мне его произведения. «Погодите, погодите, что-то еще осталось», — повторял он и начинал заново, пытаясь припомнить. Он забыл «Отверженных».

*

Нет большей аномалии, чем поэт, напоминающий нормального человека, как, например, Гюго или Гете… Это сумасшедшие на свободе. Сумасшедшие, таковыми не выглядящие. Сумасшедшие, никогда не вызывающие подозрений. Когда я пишу, что Виктор Гюго — безумец, воображавший себя Виктором Гюго, я не шучу. Разве остроумие — не типичное преступление против ума? Суть исследования, которое я не желаю писать, но другие когда-нибудь напишут — не в каламбурах, а в выводах. Роль поэта не в том, чтобы что-то доказывать, а в том, чтобы утверждать, не приводя никаких имеющихся у него тяжеловесных доводов, на которых он строит свое утверждение. Впоследствии, когда постепенно эти доводы обнаруживаются, поэт занимает место прорицателя. На острове Гернси безумие Гюго проявлялось в отношении к мебели и фотосъемке. Его фотографировали от двадцати до тридцати раз в день Гюго без бороды! Какой пассаж! В определенный момент бородач обязательно сбривает бороду. Ненадолго. Потом поспешно ее отращивает

*

Гюго (на процессе «Король забавляется»), «Сегодня цензура, а завтра — ссылка!» Над подобной репликой стоит задуматься. Видимо, ссылка готовилась заранее.

*

Священные чудовища вроде Гете и Виктора Гюго больше не интересны. На Оскара Уайльда теперь не обратили бы внимания за столом, он показался бы чересчур утомительным.

На большой скорости трудно затормозить рядом с кем-либо. Барресу, которого завораживали подобные люди, были свойственны некоторые их черты. Он несомненно был последним представителем данного вида. Честертон замечательно говорит об этом явлении по поводу Диккенса .

*

Известные деформации, вызываемые опиумом. Приступы апатии. Лень, пассивные сновидения. «Опера» — произведение опиомана. «Я не принуждал вас об этом говорить» — замечают в ответ глупцы. Но я почти никогда не достигал такой скорости. Быстрота, приближающаяся к неподвижности. Мой вентилятор не дает прохлады, и то, что за ним, вполне различимо, но я бы не рекомендовал засовывать пальцы в лопасти.