|
Каждый взятый в отдельности элемент системы, как правило, не приводит к возникновению каких-либо эстетических переживаний, однако те же элементы, взятые в единой, гармонично выстроенной системе, уже приводят к их возникновению. Так, отдельный звук редко когда может вызвать эстетическое переживание, однако мелодия — система звуков, гармонично увязанных между собой, не только вызывает эстетические переживания, но и служит основой музыкального искусства. Пифагорейцы впервые высказали мысль, что качественное своеобразие музыкального тона зависит от длины звучащей струны. На этой основе они развили учение о математических основах музыкальных интервалов. Они же установили следующие музыкальные гармонии: октава 1:2, квинта 2:3, кварта 3:4, понимая гармонию как «согласие несогласных».
Точно так же и Гераклит говорил о гармонии как о единстве противоположностей. Гармония и мера имеют универсальный характер: мы видим их в основе космоса, природы, человека, человеческих поступков. Следовательно, если мы рассматриваем самоубийство с эстетических позиций, нам необходимо показать и доказать, что оно как отдельный акт человеческого поведения, как поступок, входит в сложную систему человеческой жизни и способно либо гармонировать, либо дисгармонировать с ней. Самоубийство, взятое как отдельный элемент, вне более сложной системы, подчиняется общим законам эстетики и не может вызывать каких-либо эстетических переживаний. Если мы читаем в газете, что некто нам неизвестный «X» покончил жизнь самоубийством, то мы лишь испытываем понятное сожаление по поводу гибели человека. В этом случае самоубийство, взятое именно как отдельный несистемный элемент, не несет на себе никакой эстетической нагрузки. Совсем иное дело, когда мы получаем сообщение о самоубийстве близкого или хорошо знакомого нам человека. Нам достаточно полно известны его характерологические черты, обстоятельства и события его жизни, и мы можем судить о соразмерности или несоразмерности его поступка имеющимся обстоятельствам. Отсюда становится понятным, что для оценки гармоничности факта самоубийства всей предшествующей жизни человека очень важно иметь исчерпывающую информацию о нем самом и о его жизни, причем не просто то, что принято называть «сухими фактами», как бы много их ни было. Здесь чрезвычайно важно знать именно детали, те лишние, казалось бы, штрихи и нюансы характера человека, привычки, ему только свойственные милые чудачества и склонности, которые вкупе обусловливают личностное своеобразие, неповторимость индивидуума. Например, Владимир Маяковский, который к моменту смерти Есенина знал его уже много лет, неоднократно встречался с ним, следил за обстоятельствами жизни, писал, получив известие о его самоубийстве, что конец Есенина «огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу же этот конец показался совершенно естественным и логичным». То есть, зная все обстоятельства жизни Есенина, Маяковский воспринял его поступок как вполне естественный, логичный и гармоничный, он был соразмерен всей предшествующей сложной жизни поэта и представлениям Маяковского о ее возможном конце. А спустя несколько лет Марина Цветаева, также получив известие о самоубийстве уже самого Маяковского, в письме к Тесковой пишет: «Бедный Маяковский!.. Чистая смерть. Все, все, все дело — в чистоте!» Почему у нее возникло именно такое эстетическое переживание смерти Маяковского? Почему она восприняла его смерть как нечто чистое? Потому, что она хорошо знала сложные обстоятельства жизни поэта и понимала, что самоубийство в данном случае было, может быть, единственным гармоничным и «чистым» выходом из тех сложных, трагических обстоятельств, в которых оказался поэт. Прошли годы, и, как известно, сама Цветаева воспользовалась тем же самым выходом, и у кого из знающих ее судьбу хватит решимости осудить ее, если этого не смогла сделать даже ее сестра. |
