Как будто намного разумнее было бы оставить тролля истекать кровью, но ударившие по мозгам ярость и жажда крови сделали своё чёрное дело. Я поддался им, испытав невиданное доселе удовольствие от охоты на живую и сильную дичь, которая даже в полудохлом состоянии способна меня убить. А момент смерти тролля и вовсе был несравним ни с одним из видов удовольствий, которые я успел опробовать в жизни. Он ни на что не походил, но ощущался ярче и сильнее любого аналога.

И это подкупало, подталкивало на поиски ещё одной твари не хуже тролля…

Плохо ли это? С точки зрения рационального подхода к своему выживанию — не очень хорошо. Потому что я мог погибнуть там, где можно было избежать опасности. А мог и недополучить опыта, который самым что ни на есть прямым образом влиял на мою боеспособность и выживаемость. Этак перестрахуешься раз-пятый-десятый, и в сумме однажды набежит столько, что не хватит, например, десятый уровень получить, без которого тебе очередная тварь хребет переломит.

Пока ведь оно как работало: на пути строго отмеренное число противников, не больше и не меньше. Нельзя подфармить опыта, зато можно его упустить. Мне ведь, теоретически, ничего не мешало просто свалить дальше, оставив какую-нибудь вражину позади недобитой, верно?

Так и тут: я или беру всё, что только может дать игра, и готовлюсь к дальнейшим испытаниям, или боюсь всего подряд и однажды умираю, потому что мне не хватит сил, навыков и смелости.

Для выживания мне нужна была сила, и пока чрезмерная агрессия шла мне на пользу. Так стоило ли опасаться чувства, которое, к тому же, приносит такое удовольствие и одаривает невообразимой мотивацией? Скорее нет, чем да. Нужно контролировать себя, но не сдерживать. Направлять гнев и ярость, откуда бы те ни приходили. Потому что сейчас у меня нет права на ошибку. Оступлюсь — умру, куда уж проще?

Подкрепившись зажаренным до черноты языком мимика, я вылакал, наверное, целый литр воды, только после этого начав разбирать тролля на ингредиенты.

Вблизи удалось заметить важную деталь, касающуюся его шкуры: та не везде была крепкой и едва поддающейся остро заточенной стали. На сгибах конечностей, в подмышках, на бёдрах и на спине у лопаток этот великан щеголял самой обычной, пусть и довольно толстой кожей, которая рассекалась лишь немногим хуже, чем брюшки звиггов.

Внимания я удостоил так же и сами лапы, у плечевых суставов которых была «слепая зона»: как ни извращался, а поднять их вверх не смог. Они просто не были предназначены для таких движений, так что идеальное направление атаки, можно сказать, найдено.

Осталось научиться летать и силой мысли захлопывать пасть-костемолку, в которую за нефиг делать поместилась бы моя нога по самое бедро. И в глубину, и вширь, так сказать.

Мечты мечтами, но как только ингредиенты оказались у меня в инвентаре, я приступил к тщательнейшему изучению площадки на предмет скрытых сюрпризов.

В частности, меня интересовали тумбы на её краях. Высокие, метра по два угловатые громады при ближайшем рассмотрении оказались объектами, несущими в себе определённую художественную и историческую ценность.

В камне были вытесаны примитивные сценки уровня наскальной живописи: гуманоиды вида палка-палка-огуречик гонялись за зверьми той же детализации, собирались в кучи рядом с, смею предположить, своими жилищами, поклонялись огню… и воевали.

Сцен с боевыми действиями, где гуманоиды противостояли гуманоидам, а половина «полотна» покрывалась выцветшей алой краской, было мало, но их нельзя было трактовать иначе. Как и сцену, где этих гуманоидов, безоружных и опустивших руки, то ли просто избивали, то ли гнали куда-то, размахивая палками. И финальным штрихом был он: тролль. Над его изображением неведомые художники постарались особо, выделив, по сути, все его отличительные черты.

Размер, зубастая пасть, длинные руки и непропорционально широкая задница — сто процентов «наш кандидат».