Но если этот конкретный человек погиб, то это ещё не значит, что тут совершенно некого спасать, верно?..

Последующий десяток с лишним минут я сновал среди камней, высматривая хоть какие-то признаки присутствия живых. Поначалу не встречалось даже трупов, пока я не обошёл получившийся каменный холм с северной, — условно, — стороны. Именно там раскинулось натуральное кладбище, от вида которого у меня похолодело в животе.

Полтора десятка мертвецов, часть которых потеряла человеческий облик. Разгрызанные и разорванные, изувеченные и переломанные, местами покрытые каким-то едким ядом тела, оторванные, разбросанные по округе конечности — и все принадлежат гуманоидам. Я нашёл нескольких человек, двоих эльфов, дворфа, борода которого перемешалась с его же внутренностями, зверолюда и пару непонятных смесков, отличительные черты которых практически стёрла страшная смерть.

Удалось так же обнаружить эмблемы, которые, похоже, носили все погибшие: щит с закручивающейся в спираль двуглавой змеёй, одна голова которой оставалась снаружи, а вторая — в центре композиции. Они были выгравированы на броне и иногда на оружии, присутствовали на плащах и одежде — не было тут никого, кто был бы лишён этих отметин. Даже на самых обезображенных трупах можно было найти хотя бы намёк на эту эмблему.

Всё найденное оружие я побросал в инвентарь не глядя, так как обстановка не располагала ко вдумчивому изучению сомнительных, заставляющих сердце неприятно сжиматься «трофеев». До элементов брони дело тоже не дошло, так как даже моя жаба верхом на хомяке не могла заставить совесть позволить раздеть трупы. Да и много ли той брони сохранилось? Всё, что могло быть моего размера, пострадало от лап, клыков и хвостов мантикоры так, что не исправишь. Поножи какие или наручи ещё можно было отыскать, но не такой ценой.

А потом, перекатывая камни в попытках вытащить наружу, по всей видимости, жрицу, которой размозжило грудную клетку, я услышал то ли хрип, то ли плач. И тут же бросился на источник звука, надеясь, что тот неизвестный не замолкнет до того, как я его отыщу.

И он не замолк: среди осыпавшихся камней, в луже алой, с подозрительными чёрно-изумрудными вкраплениями крови лежал коренастый дворф с некогда окладистой и пышной, а сейчас пропитавшейся кровью бородой, похожей на паклю. Через всё его лицо тянулась глубокая безобразная рана, оставившая на месте правого глаза лишь пустую, с ошмётками чего-то глазницу, а его левая рука отсутствовала чуть выше локтя: одна лишь кость торчала. В правой ещё живой гуманоид держал совсем небольшую склянку, закупоренную пробкой, которую он просто не сумел открыть: со своим зрением, под кошачьим глазом, я без труда разглядел на стекле и древесине пробки следы зубов.

Вырвав снадобье из руки дворфа, я обратился к «астралу». Противоядие, и весьма мощное при этом. Тут же открутил, — кто, блять, это придумал⁈ — пробку, распахнул рот умирающего и вылил половину ему в глотку. Несколько капель, следуя известной из всё того же «астрала» инструкции, вылил в рану на лице, а остальное распределил по прочим ранам на теле. Доспехи мантикора перемолола в труху, но вместе с тем именно эта зачарованная, до сих пор сочащаяся маной сталь спасла хозяину жизнь.

И я не собирался бросать его без помощи, даже если это будет стоить мне немалой части запасов зелий. А оно будет, ведь сколько бы я ни лил зелья собственного производства, помогало оно едва-едва. Слишком обширны были раны дворфа, слишком много крови и сил он потерял, цепляясь за жизнь, в то время как я собирал оружие его товарищей. Сука!

Хотелось ругаться и кричать, но проклятая глотка не могла проронить ни слова.