Никогда не думала, что обычно сдержанный, дружелюбный Рамон может так жестко цедить слова и смотреть на Люкаса ледяными глазами.

Меня трясло от унижения и стыда, но Рамон только мельком бесстрастно посмотрел на меня и вновь повернулся к брату:

– Ну? Конечно, у тебя наготове правдоподобное объяснение? Как, впрочем, всегда! Проверяешь истинность ее чувства ко мне?! Или пытаешься заставить меня поверить, что она сама бросилась тебе на шею и вынудила целовать? Что ж, ты должен признать, я достаточно терпелив! Другой бы на моем месте пристрелил тебя как бешеную собаку!

Я впервые осознала, какое ужасное, зловещее молчание воцарилось вокруг. Музыка умолкла. Здесь, в этом темном, укромном углу, в слабом отблеске факельного света я увидела, как рука Рамона спокойно, почти небрежно потянулась к револьверу на бедре, и открыла рот, пытаясь сказать хоть слово, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука.

И тут раздался спокойный голос Люкаса:

– Мне нечего сказать. Никаких объяснений.

– Ожидаешь, что я этим удовлетворюсь?

Послышалось щелканье курка. Казалось, я в каком-то кошмарном сне и нет сил очнуться.

– Придется довольствоваться этим, если не хочешь пустить в ход оружие, Рамон. Почему бы не покончить со всем этим быстрее, пока не начнешь мучиться от укоров совести!

Даже в полуобморочном состоянии я отчетливо различила издевательские нотки в голосе Люкаса Корда.

В этот кратчайший миг, когда время словно остановилось, а братья стояли друг против друга – мрачный как туча Рамон с револьвером в руке и Люкас, небрежно прислонившийся к стене, – мне показалось, что если какой-то человек намеренно искал смерти – это именно он, Люк.

Рамон, наверное, тоже понял это; красивое лицо передернулось в горькой гримасе.

– Хочешь, чтобы я прикончил тебя и до конца жизни мучился сознанием вины?! Так легко не отделаешься! Где твой револьвер?!

– Не счел нужным взять его с собой… сегодня. И в любом случае, Рамон, с тобой я драться не буду, если предлагаешь именно это! Ради всего святого!

Глаза Люкаса сузились.

– Неужели мы должны разыгрывать какую-то дурацкую драму? – хрипло спросил он. – Я поцеловал Ровену, она дала мне пощечину. Так что, если считаешь себя обязанным пристрелить меня, действуй. Или я ухожу.

– По-прежнему обращаешься со мной как с ребенком, а не мужчиной, которого оскорбил?! Ты ударил мою невесту, и стой я немного ближе, убил бы тебя на месте.

Увидев в полутьме выражение глаз Рамона, я еле слышно прошептала:

– Нет, Рамон, нет!

Но Люкас, тоже заметивший взгляд брата, только высокомерно-снисходительно приподнял бровь и направился к Рамону, то ли намереваясь отобрать револьвер, то ли не веря, что обычно спокойный брат, воспитанный иезуитами, сможет выстрелить.

Но Рамон спустил курок; ослепительная вспышка разрезала тьму. Я, кажется, закричала, в ноздрях стоял горький пороховой дым. Странно, как самые незначительные детали могут живо запечатлеться в памяти, если воспоминания о насилии и убийствах могут стать слишком пугающими или болезненными.

Помню, как прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги, помню тепло грубо слепленных глиняных кирпичей под ледяными ладонями.

Рамон отступил на шаг; рука с револьвером не дрожала. Люкас пошатнулся, но тут же выпрямился, не сводя глаз с брата, потом очень медленно коснулся правой руки и перевел взгляд на липкие от крови пальцы.

– Либо ты очень плохой стрелок, братец, – бесстрастно заметил он, – либо очень уж хороший. Видишь, все-таки ранил меня. Теперь твоя честь удовлетворена?

– Ты, видно, не очень понимаешь, что такое истинная честь! Ну, может, теперь вытащишь из сапога нож или будешь стоять здесь как трус и позволишь использовать себя в качестве мишени, чтобы я смог доказать, что как стрелок ничем не хуже?!

– Значит, дело дошло до ножей? – с легким презрением обронил Люкас.