Не стоит тратить время, размышляя о давно прошедшем. И не думаю, что кто-то, кроме сэра Эдгара, пожалеет о моем отъезде. Я знаю, слуги шепчутся за моей спиной, даже миссис Дженкс, которая положительно стелется передо мной в надежде, что я расскажу о ее преданности сэру Эдгару. А Меллин, всегда говорившую все, что думает, удалили из дома и дали хорошую пенсию. На этом настоял сэр Эдгар, боявшийся, как бы она чего не выкинула, если обнаружит, что происходит под самым носом ее «бедняжки». Ну что ж, теперь няня сможет вернуться, а сэр Эдгар, после того как пройдет первый порыв ярости, успокоится и снова будет разыгрывать любящего мужа, содержащего, однако, любовниц в уютном домике на Керзон-сквер.

И жизнь вновь войдет в обычную колею, как и было до моего приезда. А я? Для меня все пойдет по-другому, ибо я научилась искусству выживания так же прекрасно, как и многим узнанным из книг вещам. Скоро, когда останусь одна, будет понятно, хорошо ли эти уроки мною усвоены.

Оставалось только ждать. Экипаж остановился перед внушительным особняком сэра Эдгара, и мы, не глядя друг на друга, поднялись по ступенькам.

Горничная Мартина уже ждала меня. Объяснив, что ездила по магазинам, я отпустила ее под предлогом, что устала и хочу отдохнуть. Внезапно мне стало жаль девушку. Что она будет делать, когда я уеду? Я напомнила себе, что необходимо оставить ей превосходную рекомендацию и побольше денег – фунтов пятьдесят, пока будет искать новую работу. Столько денег ей за два года не заработать. Что для меня эти пятьдесят фунтов?! В моем ридикюле больше пятисот – на непредвиденные расходы, как сказал мистер Брэйтуэйт. Отец, по-видимому, настоял, чтобы я ни в чем не нуждалась. Кроме того, мне дали доверенность на получение любой суммы денег из банков отца в Бостоне и Нью-Йорке.

Усевшись за маленький письменный столик в стиле чиппендейл, тоже один из подарков сэра Эдгара, я открыла ридикюль и вынула письмо, надписанное черными чернилами неразборчивым почерком: «Моей дочери, Ровене Илейн Дэнджерфилд». Наконец я хоть что-то узнаю об отце!

Дрожащими руками я развернула жесткие листочки. Отец… Странно, что я, так настойчиво подавлявшая в себе все внешние проявления чувств, была тронута и, еще до того как начать читать, ощутила любовь и тепло к этому человеку.

«Моя дорогая дочь!

Тебе, конечно, так же странно читать это письмо, как и мне его писать. Но поверь, мы никогда не были чужими. Нас связывают не только узы крови, но и то, что все эти годы я не переставал думать о тебе. Что бы обо мне ни говорили, надеюсь, ты поверишь одному: я люблю тебя, как любил всегда с той минуты, как взял на руки крохотный плачущий комочек с густыми черными волосами, унаследованными от меня. Дочь моя, родная моя!

В эту минуту я чувствую себя ближе к тебе, чем к кому бы то ни было на этом свете…»

Мои глаза скользили по убористо исписанным страницам, то и дело задерживаясь на строчках. Отец не тратил много времени на объяснения причин нашей долгой разлуки, только сказал, что был оторван от меня против своей воли. Он вел дневники, и когда-нибудь я их прочту. Там и содержится объяснение.

«…Я пытался увидеть Нью-Мексико твоими глазами – дикую, прекрасную землю, полную контрастов. Ты жила в Индии, и, может, поэтому перемены не будут для тебя столь разительными. Вот видишь, я уже уверен, что ты приедешь, и снова начинаю надеяться, строить планы на будущее…

Я говорил с Тоддом, но он не верит, что ты сможешь здесь жить. Не понимает… Да и откуда ему понять? Я чувствую, что, несмотря ни на что, знаю тебя, но, чтобы успокоить Тодда, включил в завещание некоторые дополнительные условия.