– Ваш отец, думаю, гордился бы вами. – А может, мне это только слышится.

– Он гордится. Я уверена, – все же отзываюсь и бегло осматриваю через плечо вытекающую в сад толпу. Юноши и девушки строятся четверками. Разве что не берутся за руки.

Как бы я хотела отменить этот церемониальный ход. Просто не понимаю, зачем такому количеству пар ног топтать мой сад, зачем все эти ребята следуют за мной, хотя целеров мне более чем достаточно. Если уж выбирать, я предпочла бы видеть рядом близких – которых у меня, о горе мне, нет. Поставила бы Клио и парней, Скорфуса, Эвера. Ну а если вся эта нарядная процессия так хочет получить свой миг славы, выйти на площадь под звуки ракушечных рогов, то пусть бы сначала они со мной прогулялись по раскаленным углям. И угостились змеиным ядом. Ладно… что есть. Ворота распахиваются, открывая медово-розоватую панораму Гиргамоса. Я все еще заставляю себя улыбаться и не могу прогнать из разума мысль. Две мысли.

Надеюсь, обратно меня не занесут на щите.

Надеюсь, кто-нибудь в случае чего будет достаточно щедр, чтобы одолжить мертвой грешной принцессе свой щит.

В Гиргамосе тихо, будто он вымер. Это не так, уверена: за нашей пестрой процессией наблюдают через окна приземистых двух- и трехэтажных домов, наблюдают и из подворотен, и из маленьких мандариново-лимонных рощ, которые в призамковом квартале часто разбивают на крышах. Но чеканные шаги стражи – у ворот целеров стало больше; теперь нас сопровождают две тяжеловооруженных колонны, лязгающих щитами, – заставляют горожан прятаться. Никому бы и в голову не пришло сбиться в толпы и, например, перегородить нам путь: замковой стражи все еще побаиваются, как и городской. Восемь лет под властью моего благодушного отца не смогли это изменить.

– Горожане допущены на коронацию? – Не знаю, почему я спрашиваю это у Илфокиона. Может, просто вижу: он тоже напряжен и, вероятно, мы думаем о схожем.

– Да, принцесса, – отзывается он, медленно отводя взгляд от россыпи мандариновых деревьев на одной из крыш. – Все верхние десять рядов Глизеи отданы народу.

Глизея – и есть центральная площадь Гиргамоса, точнее, ее ядро. Как и почти все прочие наши площади, она не возвышается над городом, а выкопана, точнее, выбита в нем; напоминает яму или бассейн, окруженный рядами таких же выдолбленных в вековом камне ступеней. Глизея огромна. В такой яме поместился бы, конечно, не весь наш замок, но половина – точно.

На – или в? – Глизее проходят все важные для Гирии церемонии, празднества, спортивные игры вроде боев-гладиарий и танцев-гестиарий. Здесь короновались мои родители и все до них. Здесь объявили, что мы начинаем войну и что мы ее заканчиваем. Здесь зачитывали приговоры провинившимся патрициям и вручали награды тем, кто совершал подвиги.

Илфокион прав, люди встречают нас уже на подходе к Глизее. Они окружили ее не то чтобы толпой, но несколькими большими кольцами, и уже токсоты вялыми окриками и предостерегающим лязганьем щитов сдерживают напор любопытных. Сидячие места, те самые десять рядов, заняты – а это те, кому мест не хватило. Странно, но я чувствую… нет, не радость, скорее облегчение, только теперь понимаю, как неуютно было идти по онемевшим улицам. Несмотря на все детские страхи, наверное, я бы предпочла, чтобы горожане были всюду. Чтобы кричали и приветствовали меня. Так было прежде, я знаю по рассказам родителей, именно это они обещали в детстве Лину: «Когда ты с друзьями выступишь на коронацию к Глизее, народ от замковых ворот и до самой площади будет бросать к вашим ногам цветы». Мне отец не обещал ничего, да и Лин, пока был жив, уже не ждал приветливых, довольных толп. Люди Гиргамоса заполоняли улицы лишь в редкие дни Раздачи Слонов – так зовут ритуал избавления от ненужных подарков, привозимых ко двору.