– Я скучал. – Голос Лина похож на ветер или на шорох песка. – Привет, малыш.

Я не могу заговорить, я отвожу взгляд, мечусь им по всему, кроме него. Я смотрю на отвесную скалу, на место, где, теряя сознание, заметила полный алого света шрам. Пока я была без чувств, он разросся – видимо, когда вернулся Эвер? Сейчас это не шрам, а огромное окно, в котором дрожит и клубится теплое марево цвета гранатовых зерен. Окно сужается плавно, лениво, а из него по песку тянется тонкая-тонкая нить, доходящая до моего брата и теряющаяся между его лопаток. Больше ни к кому нитей нет. Я сдавленно выдыхаю и закрываю глаза.

Эвер заговаривает с ним, но за шумом в ушах я не могу разобрать слов. Лин очень тихо отвечает – а может, просто говорит о том, что важно для него.

– Мне очень жаль, Эвер. Мне очень стыдно. За все. А мать с дедом, они… я… они ведь звали меня, звали тоже, с самого начала, но я…

Я сжимаю кулак. Гранатовые зерна, которые дал мне Эвер, мнутся, и это возвращает меня к реальности. Так нельзя. Плод из священного – или как назвать все принадлежащее Подземью? – сада слишком ценен, каждое зерно в нем могло бы спасти чью-то жизнь.

– Здравствуй, Лин. – Свой голос, тоже глухой и насмешливо-горький, я едва узнаю. – Кажется, у нас совершенно ненормальная семья. Три человека сразу решили, что могут пренебречь перерождением.

А ты, ты? Если ты такой хороший, почему ты торчал там? Почему сейчас торчишь тут?

– Ты мне не рада. – Открыв глаза, я режусь об его улыбку. И киваю, понимая, что не могу да и не хочу врать. – Я тебя немного утешу… два. Я пойду дальше. Теперь я могу это сделать со спокойным сердцем, вас никто не тронет.

Я все-таки опускаюсь с ним рядом, когда опускается Эвер, – хотя мне требуется усилие. Стараясь собраться, ища, на что отвлечься, протягиваю Ардону уцелевшее зерно на ладони. Меня пугает, что все это время он молчал. Я могу себе представить, что он пережил, пытаясь выполнить свое предназначение. Ту его часть, которой всегда боялся и в возможность которой, уверена, никогда по-настоящему не верил. Защищая не Клио. Защищая других от нее. Наверное, жалость читается в моих глазах, потому что, сорвавшись и быстро заморгав, он шепчет:

– Боги… боги, я ее чуть не убил. И я был готов. Это… убивать, оказывается, так просто.

Клио дышит, но чудовищный след его руки темнеет на ее шее. Сам Ардон дрожит, и это делает его величественную фигуру такой… хрупкой, он кажется намного младше, чем есть. Я спохватываюсь: а ведь он, как бы жутко и мрачно ни выглядел с этими татуировками, и есть… он не так чтобы взрослый. Ему шестнадцать или около того. Как мне. Так ли удивительно, что ему еще не приходилось никого убивать? Возможно, даже сама Клио с ее историями о раненых солдатах знает про смерть больше, чем он, всю жизнь честно, но мирно несший при ней службу.

Он гладит Клио по волосам, но смотрит сквозь нее – может, прокручивая в голове все, что она вытворяла, пока была одержимой. Зерно на моей ладони он тоже окидывает бессмысленным взглядом; понимает, только когда я подношу руку к самым его губам.

– Оно исцелит твои раны.

Молча качает головой: не исцелит. Отказывается есть. Насколько ему плохо, если он равнодушно смотрит и на плод из священного сада, и даже на парня-призрака, замершего в полушаге? Я беспомощно переглядываюсь с Эвером, гадая, как тактично спросить или незаметно проверить, не сошел ли Ардон с ума. Но у того о такте в таких вопросах свое, чисто медицинское представление: вздохнув, он быстро и громко щелкает перед лицом Ардона пальцами.