|
Теплые руки, а не шипение: «Ты никогда его не заслуживала». Да, он оказался прав. Но он не имел никакого права меня отталкивать, судить, тем более проклинать. Умирая, он объявил мне войну. И сейчас он, с этими его глазами побитого пса, совершенно не думает о том, где я найду силы, чтобы подарить ему мир. Мира не будет – видимо, будет только бездна, как между Зирусом и Идусом.
Я сжимаю зубы и замолкаю, а Эвер, наверное поняв, что нужно отвлечь нас друг от друга, протягивает Лину несколько гранатовых зерен. – Ардон прав. Если все так, как есть… сделай это. Она этого заслуживает. Лин касается граната легко, как если бы был живым, – наверное, потому, что сам принадлежит миру сада, где этот плод вырос. – Конечно. Я ее помню. Она… она была так добра ко мне. В голосе наконец то, что мне так хотелось найти, – тоска. Тоска по тому, что не сбылось. Клио неподвижна, очень красива, а ее аккуратные брови скорбно сдвинуты даже сейчас. Я на миг задумываюсь о том, как это вообще возможно – так верно, так долго, так упрямо помнить и любить того, кого не видел годами, да и в принципе любить с глубокого детства. Я тоже любила Эвера, но моя детская любовь была все же иной. Если бы игаптян не воспитывали чуть иначе, чем нас, если бы они менее крепко держали скорбь в себе, в памяти крепкой, как их пирамиды, если бы выплескивали, как, например, папа, или если бы Клио была волшебницей… – Она могла бы дать тебе ключ, Лин, – тихо говорю я, но, к моему удивлению, брат качает головой. – Знаешь, какая еще разница между мной и мамой? Я всегда хотел второй шанс прожить свою жизнь. А не украсть чужую. «Зачем?» «Что бы ты сделал?» «Что бы ты смог сделать?» Я смотрю на него, понимая, что знаю все ответы и не хочу, чтобы они звучали. Он тоже. Правдой они никогда не станут, и тем сложнее снова вдохнуть хоть немного воздуха, когда Лин с грустной улыбкой опускает глаза. – Но вторых шансов не бывает ни у кого. Даже у тех, кому удается обмануть богов. И может, это даже милосердно, потому что оступиться во второй раз, на уже пройденном пути, там же, было бы еще больнее. Он осторожно давит зерна и опускает Клио в рот. Стоит соку попасть в горло, как она вздрагивает, шевелит головой, ее ресницы начинают дрожать. Я наконец вижу, как работает это волшебство, заживляющее раны: исчезают синяки у Клио на шее, бледнеют кровоподтеки на подбородке. Брови сдвигаются сильнее. Она пока не может проснуться до конца. – Привет и прощай, – шепчет Лин, склоняется и целует ее в угол губ, потом в лоб. Выпрямляется. Смотрит на меня. – Орфо, мне… мне правда очень жаль. И я… – Он переводит взгляд на Эвера. Кулаки чуть сжимаются. – Я рад, что вы, кажется, счастливы без меня. А впрочем, всегда были. Я ведь понимал это. Он смотрит с грустью. Я вспоминаю то, о чем мы с Эвером говорили у могил моих предков, кажется, целую вечность назад, и не могу кивнуть. Потому что это неправда. Точнее, не совсем. – Может быть. – Эвер говорит именно то, что бьется в моих усталых мыслях. И впервые сам смотрит Лину в глаза. Не так, как я: без обиды, тем более без гнева, просто очень устало. – Но мы хотели быть счастливыми с тобой. Для нас ты никогда не был лишним. Ты стал таким сам. Я читаю в его взгляде и это. Лин тоже. Он кивает, слабо смеется и призрачными руками берет наши руки. Поднеся к губам, коротко, холодно целует, отпускает и встает. Боковым зрением я вижу, что алый проем в камне становится совсем узким. Лину пора. Нить за его спиной звенит и дрожит, словно зовя. Наконец я понимаю: он к нам не сбежал. Просто боги Подземья были к нему достаточно милосердны. – Прощайте, – говорит он, разворачивается и идет прочь. – Я буду помнить вас. …пока не растворюсь в небытии. |
