Любимое оружие гирийцев – меч и хлыст. Кто-то даже умеет работать ими одновременно – наверное, это удобно, когда ты дерешься с несколькими противниками, находящимися на разном расстоянии. Большинство, включая меня, меч и хлыст все же чередуют, даже если древко второго сделано из металла, – такие я видела у мамы и у нескольких командующих отца. А вот сам он предпочитает секиру, оружие более старое и более подходящее его могучему сложению.

Эвер всегда был из тех, кому проще в ближнем, максимально ближнем бою. Может, поэтому выбрал редкое, но довольно мощное оружие. Когти его перчатки сродни когтям росомахи, только еще длиннее; вонзенные в плоть, они почти не оставляют шанса выжить. Хлыстом он тоже овладел хорошо. Я одобряла его выбор и понимала: и возможность удержать дистанцию, и смертоносность при ее нарушении необходимы ему на случай, если я нападу. Из каждого гасителя делают отличного бойца именно поэтому: его шансы убить взбесившегося волшебника, как правило, высокие. Впрочем… в прошлый раз у Эвера ведь ничего не получилось.

Не получилось. Ведь он и не пытался. Просто стоял перепачканный кровью, просто смотрел и не мог защититься даже от моих криков, не то что от волшебства. Я швырнула его к стене, точно надоевшую куклу. И вдавила в нее, словно насекомое, хотя никогда не убивала насекомых. Удивительно, но… я правда осознаю это только сейчас. Он не пытался спасти свою жизнь ничем, кроме слов.

Я выпускаю ветку – и она улетает, осыпав меня вонючими белыми цветами. Наверное, я цепенею: тут же Эвер настораживается, пригибает две ветки, разделяющие нас, и спрашивает:

– Что такое?

– Ничего. – Это можно разве что прочесть по моим губам. Сглатываю и повторяю громче: – Ничего. Задумалась.

Эвер неотрывно рассматривает меня, и пару секунд я с ужасом гадаю, не прочел ли он мои мысли. Монстр, в которого он обратился, умел проникать в разум и находить воспоминания, которые затем делал своим оружием. В Подземье я не слишком волновалась: надеялась, может, волшебство меня убережет. Куда беззащитнее я оказалась теперь, когда никакого дара у него нет, зато в глазах тлеет столько тоски и боли, что моя память просыпается сама. Нужно отвлечься.

– Кстати, эта подойдет Кирии! – Я подхватываю ветку, недавно хлестнувшую Эвера по лицу, и встряхиваю белыми бутонами. – Такая же злобная стерва.

– Орфо!

Он восклицает это строго, быстро отворачивается, но я все же снова слышу этот звук: будто лисенок чихнул. Фырканье, почти смех, тщетно подавляемый. Затем, посмотрев на меня уже тревожно, Эвер срывает злосчастную ветку и какое-то время крутит в руках. Пальцы подрагивают, зубы впиваются в левый уголок нижней губы. Мне это не нравится: он будто мысленно осыпает себя проклятиями за то, что засмеялся. Так не пойдет, лучше пусть осыпает меня.

– Эй, – окликаю тихо, тщетно пытаясь заглянуть в склоненное лицо. – Ты же понимаешь. Я пошутила. И в любом случае Кирия бы не услышала меня; скорее всего, она давно не здесь.

И не она, если копать глубже.

Эвер кивает и, присев на корточки, начинает делить сорванные ветки на большие, маленькие и средние. Не знаю, о чем он думает; не знаю, вспоминает ли Кирию, но мне неловко из-за брошенной остроты. Так или иначе, он пришел сюда… поразмыслить? Что-то осознать? Покаяться? Нужно постараться быть тактичнее, да и раздражать богов, упражняясь в шутках среди могил, себе дороже. Я присаживаюсь напротив Эвера, лицом к лицу, и осторожно открываю рот, ища подходящее ободрение. Позорно не нахожу, но, к счастью, и не надо: возвращается Скорфус, волоча в зубах сразу с десяток длинных душистых вьюнков.