|
Тогда и сам проживешь дольше и счастливее, и твоим покойным близким будет легче, где бы они ни оказались. Поэтому, например, за нашими родственниками и друзьями присматривает сразу пять нанятых папой слуг. Сам он не любит ходить сюда, не помню, чтобы даже в Праздник Памяти приходил к маме, ее братьям, Лину или своей семье. Кажется, я понимаю почему: для него увидеть могилы близких – значит окончательно признать их смерть. Но где-то глубоко внутри он так этого и не сумел. Одна из немногих вещей, которые папа не умеет, – отпускать. Даже каждая отставка патриция для него – чудовищное потрясение.
– Запах смерти поутру, – ворчит Скорфус то, что и в саду. Шерсть его стоит дыбом. – Не бойся. – Я наклоняюсь потрепать его под подбородком, и он уныло сворачивается клубком в траве. – Ничего я не боюсь. И вообще, страшна одна смерть – смерть разума. Снова сосредотачиваясь на том, чтобы нарвать самых пахучих лимонных побегов и не подколоть его в нашем обычном духе: «Было бы чему умирать», я прошу: – Тогда надери вьюнка. Нужно поскорее все это скрепить. Ворча уже невнятно, Скорфус поднимается и идет искать какое-нибудь любимое вьюнами солнечное пятно. Хвост стоит укоризненным столбом, но что я могу сделать? Как существа, в жилах которых течет кровь богов, фамильяры условно бессмертны, то есть живут столько, что по нашим меркам это вечность. А вот убить или покалечить их так же легко, как людей и обычных животных. Скорфус боится смерти – мы никогда не говорили об этом, но я чувствую его страх. Возможно, поэтому он так вцепился в меня, когда я принесла его с берега: я напоминаю ему о спасении из волн. И, возможно, поэтому же он теперь так старается спасти меня: встает мысленно на мое место, думает, будто мой страх столь же силен. Он ошибается. Смерть и так год за годом ходила со мной рядом, продолжает ходить, разве что чуть-чуть сузив круги. Я не хочу умирать и очень даже не отказалась бы занять трон, но куда сильнее я хочу просто не ранить папу и не подвести Гирию. Это не страх. Это стыд. Я не знаю, что с ним делать, он просто есть. Я оборачиваюсь и украдкой смотрю на Эвера, аккуратно срывающего тонкие побеги мирта. Они тугие, жесткие, с ними не помешал бы нож, но срезать или рубить что-либо в Святой роще запрещено. Все руками, посторонние предметы только поранят тебя самого. – Давай помогу. – Бросив на траву свою стопку, я иду к нему и пригибаю ветку, особенно густо покрытую белыми цветами. – Все-таки у тебя четыре венка. – Спасибо, – помедлив, отвечает он. По лицу пляшет резная тень, но бирюза глаз кажется от этого лишь еще более глубокой. Свою ветку он не удерживает, она молниеносно устремляется вверх, хлестнув его по щеке. – Ох! Мне правда не помешает помощь, пальцы не слушаются. – Скоро пройдет. – Вроде Скорфус это обещал. – Это из-за… – В том числе перчатки, да. – Он снова поднимает руку со следами отека, медленно поводит ею перед глазами, точно до конца не веря увиденному. – Наверное, драться ею я уже не смогу. – Добудем или закажем новую, – выпаливаю я. Невольно впиваюсь в дерево, мну жесткие мелкие листья с нервозностью, которой не скрыть. – Даже лучше… – Я не совсем об этом. – Он поводит рукой перед глазами еще раз, облизывает губы и привстает на носки: ветку, на которую он нацелился, не достать так просто даже с его ростом. – А. – Сосредотачиваюсь на своей, обрываю самые гибкие зеленые отростки. – Да, понимаю, ты прав… Ну и ладно. Ты и мечом неплохо владел. Мы неловко замолкаем. Я сосредоточенно смотрю только на ветки, обдираю их остервенело и, наверное, не слишком уважительно – но мне нужно куда-то направить энергию. Не будь деревья священными, я использовала бы волшебство и сбила бы пару десятков лимонов. |
