— С чего ты так решил? — удивился Ивлев.

— А он при этом поносил «лиц кавказской национальности».

— Надо же, — опечалился Дубов. — Я во всей «Панораме» только футляровские шахматные обозрения и читаю. Вернее, читал до сегодняшнего дня. Думал, один приличный автор во всей газете, а и тот оказался «коричневым».

— Он как-то даже в Доме печати набросился на одного журналиста, припомнил критик Михеев. — Как заорет: «Ах ты жидовская морда!». Скандал был — ого-го!

— И как же их редактор товарищ Швондер терпит такого сотрудника? — изумился Василий. — Он же позорит не только газету, но и весь журналистский цех.

— Ну, видимо, взгляды Футлярова не противоречат установкам «Панорамы», глубокомысленно заметил Михеев. — Впрочем, господина Футлярова отчасти можно понять. Когда-то он был подающим надежды шахматистом, но до гроссмейстера не дотянул, застрял на мастере ФИДЕ — всякий раз его опережал кто-то другой, и нередко… Ну, сами понимаете. Вот он и бесится.

— Ну так работал бы, тренировался, оттачивал мастерство — глядишь и выбился бы в гроссмейстеры, — пожал плечами Дубов. — А других винить, да еще и по национальному признаку…

— Вот ты ему это и объясни, — хихикнул Ивлев.

Василий глянул в сторону Футлярова — тот как ни в чем не бывало двигал пешки и фигуры.

— Кстати, о шахматах, — ехидно заметил Михеев. — Я слыхал, что как-то твои друзья лимоновцы заявились на заседание одного литературного общества и затеяли дискуссию на тему: «Кто такой Мандельштам — поэт или еврей?».

— Неправда! — бурно возмутился Ивлев. — Это не они, а баркашовцы. Вот те действительно сволочи, а эти — хорошие люди! Они меня пивом угостили!

— А по-моему, один черт, — заявил Михеев. Дубов был согласен с критиком, однако промолчал — его единственным желанием было поскорее и под благовидным предлогом покинуть сие мирное прибежище творческой интеллигенции.

* * *

Первым, что испытала Надежда Чаликова, войдя в рабочий кабинет старшего следователя городской прокуратуры, был шок: прямо на стене, чуть не до потолка, было развешано огромное красное знамя с серпом и молотом в белом круге. Прямо под кругом, будто под нимбом, за огромным столом восседала хозяйка кабинета — следователь Галина Виссарионовна Клякса, тщедушного вида пожилая дама с папироской в зубах.

— Это из вещдоков, — пояснила она низким скрипучим голосом, заметив некоторое замешательство Чаликовой. — Конфисковано на митинге. Да вы присаживайтесь, товарищ. — Следователь придвинула к себе чистый бланк и, обмакнув перо в чернильницу, сделанную в виде Мавзолея с откидывающейся трибуной, доброжелательно глянула на гостью: — Ваша фамилия? — Надя ответила. — Имя, отчество? Год и место рождения? Национальность? Сколько судимостей?

— Погодите, — опомнилась Чаликова, — причем тут судимости?

— Но я же составляю на вас протокол допроса, — добродушно прищурилась Клякса. — А протокол должен быть оформлен по всей форме.

— Какой еще допрос? — удивилась Надя. — Я же московская журналистка, пришла взять у вас интервью. Разве вам не сказали?

— А-а, так это вы меня пришли допрашивать? — наконец-то дошло до Галины Виссарионовны. — Ну, тогда вы и протокол ведите.