— Что ты ходишь вокруг да около, Рольф. Правда проста и очевидна: пока Генерала боялись и ненавидели, он мог держать в руках бразды правления, но, как только он стал объектом насмешек, власть стала ускользать у него из рук. Помяни мое слово: не позже чем через месяц его свергнут.

Долгие годы тирании не смогли окончательно уничтожить оппозицию в стране: полуофициально в политической тени действовали некоторые профсоюзы; политические партии, находившиеся вне закона, ушли в подполье, а студенты тем или иным способом выражали свое недовольство правящим режимом практически ежедневно. Аравена придерживался той точки зрения, что народные массы не являются решающей действующей силой в моменты, когда в стране происходят в самом деле исторические изменения: реальные шаги способна совершить лишь небольшая группа дерзко мыслящих формальных и неформальных лидеров. Он полагал, что падение диктатуры возможно лишь в результате консенсуса элит, а народ, привыкший подчиняться жесткой руке и воле$7

— Надо бы поговорить кое с кем из священников, — предложил он.

— Уже сделано. Я навел справки и выяснил, что многие из них не только выступают за преобразования в стране, но и подстрекают рабочий класс к борьбе с режимом. Говорят, что даже епископы готовы выступить с обвинениями правительства в коррупции и репрессивных методах правления. Моя тетя Бургель после семейной ссоры пошла в церковь, чтобы покаяться и исповедаться, и что бы вы думали? Священник достал из-под сутаны пачку листовок и сказал, чтобы она во искупление грехов распространила их в колонии.

— Что еще тебе удалось выяснить?

— Похоже, оппозиционные партии наконец смогли объединиться и подписали договор о взаимодействии.

— Ну что ж, видимо, настал момент посеять смуту в последнем бастионе власти — в Вооруженных силах. Их нужно расколоть и сподвигнуть какую-то часть армии на мятеж. В общем, мой юный друг, чутье меня не подвело, — с удовлетворением сказал Аравена и закурил крепкую гаванскую сигару.

С того дня Рольфа Карле перестала удовлетворять роль хроникера, регистрирующего происходящие события; ему захотелось принять в них непосредственное участие. Выяснилось, что он может благодаря своим профессиональным связям и знакомствам оказаться чрезвычайно полезным делу восстания. Лишь погрузившись в революционную работу, он понял, насколько прочно завладела умами народа оппозиция. Агитаторы сумели посеять сомнение даже в казавшихся непробиваемыми душах солдат. Студенты тем временем продолжали свои выступления, которые день ото дня становились все более масштабными и дерзкими. Они захватывали лицеи и факультеты, брали заложников, а затем дело дошло до того, что студенческий отряд занял одну из радиостанций и активисты оппозиции в прямом эфире призвали народ выйти на улицы. Это переполнило чашу терпения властей, и в ответ на улицы городов были выведены войка, получившие приказ восстановить порядок любой ценой, по возможности с максимальным количеством жертв. Войска должны были посеять панику в рядах восставших и сочувствующих, но в рядах самих солдат участились случаи неподчинения приказам, и в воздухе отчетливо запахло военным мятежом. Воинские части немедленно получили приказ вернуться в казармы, но было уже поздно: даже среди армейского руководства нашлись люди, разделяющие убеждения восставших или просто желающие перемен в стране. Человек с Гарденией отреагировал обычным для себя способом: камеры тюрем и пыточные подвалы были переполнены задержанными участниками беспорядков; многих он допрашивал лично; работал не покладая рук чуть ли не целыми сутками, но при этом не забывал сменить костюм и поправить, как всегда безупречную, прическу. Вскоре стало понятно, что и самые жестокие репрессии уже не способны предотвратить распад власти. Несколько недель спустя страна оказалась практически неуправляемой.