Через два дня я уже чувствовала себя лучше и была в силах помогать Риаду Халаби приводить в порядок дом и магазин. Жизнь началась словно заново; мы не говорили о случившемся и старались не упоминать имен ни Зулемы, ни Камаля; тем не менее оба они по-прежнему появлялись в тенистом саду дворика, в галерее, в углах комнат, в полумраке кухни — он всегда голый, с горящими глазами, а она без изуродовавшей ее голову раны, пышная, белокожая, без пятен крови и капель спермы на теле, не то живая, не то уже мертвая, но умершая естественной смертью.

Несмотря на все старания учительницы Инес, недобрые слухи и домыслы сумели пустить корни в душах соседей: злая молва крепла и росла как на дрожжах; те самые люди, которые три месяца назад готовы были поклясться, что я ни в чем не виновата, начали перешептываться, что неспроста, мол, мы с Риадом Халаби живем в одном доме, не являясь при этом ни родственниками, ни супругами. Этим людям просто не дано было понять всю чистоту связывавших нас чувств и отношений. Некоторое время мы с хозяином ни о чем не догадывались, а когда недобрые слухи просочились наконец и к нам в дом, оправдываться и переубеждать кого-либо было уже поздно; молва обрисовала ужасную картину: турок и эта хитрая лиса — любовники, они убили сначала Камаля, сбросили труп в реку, а там уж течение и пираньи позаботились о том, чтобы его не нашли, а несчастная супруга если и не была свидетельницей убийства, то по крайней мере догадывалась о нем; от страха и отвращения у нее помутился рассудок, и эти двое в конце концов решили избавиться от нее тоже, чтобы она случайно не проболталась; а теперь они остались наконец в доме одни и каждую ночь устраивают оргии по еретическим мусульманским правилам, бедный турок, он вообще-то человек хороший, это не его вина, это все девчонка, настоящее исчадие ада — вскружила ему голову и затмила рассудок.

— Понимаешь, турок, я, конечно, не верю во все, что болтают люди, мне нужны доказательства, но ведь дыма без огня не бывает. Боюсь, придется мне назначить новое расследование, чтобы разобраться раз и навсегда, что случилось. Не могу я просто оставить все как есть, — заявил лейтенант.

— Сколько на этот раз?

— Пойдем в кабинет, там поговорим.

Вскоре Риад Халаби понял, что этот шантаж никогда не закончится: полиция так и будет тянуть с него деньги, а когда-нибудь все равно начнет новое расследование. В общем, стало ясно, что ситуация изменилась окончательно и бесповоротно и что жить так, как раньше, нам уже не удастся. Обратного пути у нас не было: похоже, весь город объединился в стремлении сделать нашу жизнь невыносимой. Для нас настало время расстаться. Риад Халаби сказал мне об этом осторожно, тщательно подбирая слова. Дело было под вечер, и мы сидели в патио, неподалеку от нашего любимого арабского фонтана. На хозяине была безукоризненная батистовая рубашка, выстиранная, накрахмаленная и тщательно отглаженная мною. Я смотрела в его большие печальные глаза, похожие на две крупные влажные маслины, и вспоминала все то доброе, что сделал для меня этот человек, и все прекрасные дни и часы, которые мы провели вместе, вспоминала, как мы играли в карты и домино, как читали друг другу вслух — он бегло, а я по слогам, как ходили в кино, как вместе готовили еду на кухне… Я вдруг поняла, что люблю этого человека всей душой, люблю той любовью, которую может зажечь в душе чувство благодарности. Теплое, приятное чувство волной пробежало по моему телу и слегка сдавило грудь. У меня загорелись глаза, я подошла к стулу, на котором он сидел, встала позади него и в первый раз за все время, проведенное рядом с ним, позволила себе прикоснуться к нему: я опустила руки на его плечи и положила подбородок ему на голову.