Каиафа приказал развязать мне глаза. Первосвященник оказался высок и седой бородой напоминал пророка. Вокруг него толпились приближенные. Он тихо спросил:

— Ты ответишь на мои вопросы?

Я промолчал. Мое молчание, должно быть, звучало вызывающе, и первосвященник, не выдержав, произнес:

— Повелеваю именем Живого Бога: отвечай! Ты действительно Христос, Сын Божий? Ты — наш Мессия?

Итак, он повелел. И я не мог солгать первосвященнику моего народа, не мог — даже будучи Сыном Божьим и, значит, в какой-то степени выше первосвященника. Поэтому я сказал:

— Я тот, о ком вы говорите.

Слова мои словно бы пришли с неба. Они казались далекими, хотя произносил их я сам.

Каиафа, казалось, ничуть не удивился. И тут же, с готовностью, воскликнул:

— Нам не нужно других свидетельств! Вы все слышали это богохульство!

Каиафа принялся рвать на себе одежды, и понимать это следовало так: Иешуа не вправе считать себя Сыном Отца, нет, он — сын еврейского народа. И сын этот совершил такое святотатство, что первосвященнику пришлось разорвать свои одежды. Ведь в жилах всех евреев течет одна кровь, и, приговорив Иешуа, своего родственника, к смерти, Каиафа теперь оплакивает эту смерть.

Стражники возобновили свои глумления. Слова Каиафы избавили их от всякого страха: теперь пленник уже не пожалуется на жестокое обращение. Они били меня по лицу.

Краем глаза я видел Петра. Он по-прежнему сидел на скамье в другом конце залы. Вдруг к нему подошла служанка и спросила:

Не ты ли был в Храме с назаретянином Иешуа?

Не понимаю, о чем ты, — ответил Петр. Он тут же поднялся и вышел на открытую галерею, хотя ночь была холодна.

Вскоре другая служанка сказала:

— Ты — один из них.

И он снова отрекся.

— Женщина, — промолвил он, — я его не знаю.

Тут к нему приблизился какой-то мужчина и сказал:

Разве ты не из его людей? Судя по выговору, ты из Галилеи.

Я не знаю человека, о котором ты говоришь, — резко ответил Петр.

И тут прокричал петух. Глухой ночью, задолго до рассвета. Он прокричал, и Петр вспомнил, что я предрек ему накануне.

Он в слезах вышел вон. Он плакал. Его боль передалась мне — внезапно и остро, точно укол в сердце. Всю жизнь придется ему раскаиваться за то, что он трижды отрекся от меня прежде, чем прокричал петух.

Первосвященник Каиафа ушел вместе со старейшинами синедриона. Меня же до утра бросили в крошечную темницу. Спать я не мог. Я думал: можно ли что-нибудь сделать? Пусть Иуда предал, но он честно предупредил меня об этом. Теперь я нуждался в его совете. Из всех учеников именно он всегда умел объяснить, как наши священники обделывают свои дела с римлянами. Я знал: утром все будет зависеть от того, о чем договорятся между собой Каиафа и прокуратор Иудеи.

Иуда часто рассказывал нам об этих людях, о том, как искусно поддерживают они мир в Иерусалиме: Понтий Пилат не позволял своим солдатам оскорблять Храм, а Каиафа не позволял хоронить евреев, погибших в стычках с римлянами, по древнему еврейскому обряду.

Так они сохраняли порядок. Римляне, как истинные язычники, верили в особо предназначение Рима. Евреи же верили в единого Бога, одного-единственного, более могучего, чем все языческие боги и демоны, вместе взятые. В остальных же вопросах между Каиафой и Понтием Пилатом царило полное согласие. Иуда говорил мне, что римский прокуратор втайне получает от Храма золото, этим и объясняется его мягкое отношение к евреям. В первый год своего правления Понтий Пилат допустил ошибку, подняв над гарнизоном в священном городе знамена с римским орлом. Против идолопоклонников поднялось восстание. Толпы евреев взяли в кольцо резиденцию Понтия Пилата и отказывались снять осаду. Но их окружили римские легионеры и приказали разойтись или умереть.