К реке подходили с опаской: неровен час по пасть у брода в засаду, время сейчас тревожное, худых людишек поразвелось вдосталь.

Оказалось, однако, что выехали на границу рязанских земель встречать своих отцов молодой князь Роман, сын Олега Красного, и подросший уже, созревший для седла сын воеводы. С ними и воинов было немного, держать большое войско князьям возбраняли монголы, следили за этим строго.

Переправились на лесную сторону и неподалеку от места, где ждали их встречавшие, остановились на привал. Расседлали коней и, стреножив, пустили пастись. Зажгли костры, стали готовить обед.

Разузнав новости от сыновей, отдав распоряжения, князь и воевода пошли к реке, лицо ополоснуть после долгой дороги. Но едва зачерпнули воды, услышали крики, доносившиеся от привала.

Подоспели обратно и увидели в нескольких шагах от костров ужасное существо.

Не сразу можно было признать в этом существе человека. И князю, и воеводе показалось поначалу, что видят они неведомого зверя, потом уже рассмотрели на нем ветхие остатки одежды. Обросший до глаз волосами, спутанными, висевшими седыми прядями, он стоял на четвереньках и злобно рычал, скаля зубы по-волчьи. Ратники, наставив копья, взяли его в кольцо.

В правой лапе была зажала баранья нога, ее и сорвало с вертела, подобравшись тайком, чудовище. Олег Красный пристально всмотрелся в искаженную злобой заросшую морду. Копья не давали человеку-зверю уйти, но видно было, что ратники, проникнутые ужасом, не рады пленнику, да не решаются отпустить его, опасаются за себя.

Вдруг человек-зверь, зарычав пуще прежнего, поднял голову к небу и протяжно завыл.

— Расступитесь! — сказал ратникам Олег Красный. — Пусть уходит!

Ратники отскочили в стороны. А сошедший с ума человек большими прыжками помчался к лесу. Мясо он уносил с собой…

Случай этот потряс рязанцев. И молодым, уже смутно помнящим кровавые дни разорения, и старым ратникам, в памяти которых не могло исчезнуть то лихое время, всем людям, видевшим существо, потерявшее человеческое обличье, сжимала сердце боль за безымянного соплеменника, видно утратившего разум еще с той ненавистной поры.

И кусок в горло не пошел. Затоптали костры и двинулись дальше.

Князь Олег Красный и воевода Иван ехали конь о конь. Впереди, на два полета стрелы, пустили сторожевых ратников — береженого, мол, бог бережет. Ведь Дикое Поле — не так далеко.

Князь и воевода молчали, каждый, видно, думал про свое, а может быть, и про одно были их мысли.

— Лучше смерть, любая смерть, — проговорил воевода.

— Ты узнал его? — спросил Олег.

— Нет, — растерянно ответил Иван, — не узнал… А разве тебе он знаком?

— Знаком, — сказал князь. — И тебе знаком.

— Неужели?! — воскликнул воевода, догадываясь, и голос его дрогнул, сорвался. — Неужели…

— Да, — кивнул, посуровев лицом, Олег Красный. — Это он, Глеб. Бывший князь. Бывший человек.

— Дела, — выговорил с трудом Иван. — Что же ты молчал?

— А что говорить? Сама судьба его покарала. Иудина доля…

Снова ехали молча и оживились, лишь когда вывернули к опушке и увидели по-над берегом реки светло-желтые срубы недавно отстроенной деревни.

«Без времени не прекратился…»

Ночь была ясной, покойной. Это была последняя ночь века, который впоследствии, по новому исчислению, назовут тринадцатым.