7 сентября на Эйнштейна обрушился удар: умер Марсель Гроссман. Но было и хорошее: Ганс Альберт получил докторскую степень в цюрихском Политехникуме. И новый ассистент появился — 37-летний беглец из Львова (бывшего в составе Польши) Леопольд Инфельд. Списавшись с Эйнштейном, он сразу по приезде пошел в Файн-холл. «Тут я спросил у секретарши, когда смогу увидеться с Эйнштейном. Секретарша позвонила ему и сказала: „Профессор Эйнштейн хочет увидеться с вами сейчас же“. Я постучал в дверь под номером 209 и услышал громкое: „Herein“. Открыв дверь, я увидел энергично протянутую мне руку. Эйнштейн сильно постарел со времени нашей берлинской встречи, на вид даже больше, чем на 16 лет, которые миновали с тех пор. Его длинные волосы поседели, лицо пожелтело, на нем лежала печать усталости. Только сверкающие глаза остались прежними. Он был одет в коричневую кожаную куртку, рубашку без воротничка, помятые коричневые брюки и ходил без носков. Я ожидал хотя бы короткой частной беседы, вопросов о том, когда я приехал, как доехал, что нового в Европе и т. д. Ничего подобного.

— Вы говорите по-немецки?

— Да, — ответил я.

— Тогда я вам расскажу, над чем я сейчас работаю.

Он спокойно взял мел, подошел к доске и начал лекцию».

Потом пришел эмигрант из Италии — математик Леви-Чивита. Стали беседовать втроем — по-английски. «Мне стоило больших усилий удержаться от смеха. Английский язык Эйнштейна был чрезвычайно прост. Он состоял примерно из 300 слов, произносимых особым образом. Никогда, как он сам рассказывал мне позднее, он не изучал этот язык всерьез. Однако каждое слово можно было понять благодаря медлительности, с которой он их произносил, благодаря выразительному, приятному тембру его голоса. Английский язык Леви-Чивиты был куда хуже, значение его слов растворялось в итальянском акценте и жестикуляции. Им удавалось договориться только потому, что математики почти не нуждаются в словах, чтобы понять друг друга… Вся эта картина и вид Эйнштейна, то и дело подтягивающего брюки (без пояса и подтяжек), была столь великолепна и комична, что я, вероятно, никогда ее не забуду».

Эйнштейн предложил Инфельду две темы — движение (он ведь еще в 1926 году с Громмером предположил, что из уравнений движения можно как-то вывести кванты) и единую теорию поля. Инфельд взял первую. Для второй Эйнштейн нашел другого помощника — 21-летнего Петера Бергмана, выходца из Германии, только что защитившего в Праге диссертацию под руководством Филиппа Франка, который его и рекомендовал. И они с Бергманом вернулись к пятимерной теории Калуцы — Клейна.

Бергман оставил мало воспоминаний о работе с Эйнштейном. Зато Инфельд — целых две книги. Работали они каждый день: с утра в институте, после обеда у Эйнштейна или у Инфельда дома. «Несмотря на то что он был внимателен, терпелив и мил, сотрудничество с ним оказалось делом нелегким. Причина тут крылась в том, что он всегда шел впереди, вынуждая меня к максимальной активности, и поэтому я находился в состоянии непрерывного возбуждения. Нередко, вернувшись домой, я чуть не всю ночь обдумывал наш разговор. Иногда мне приходила в голову мысль, которая, казалось, бросает на проблему новый свет. На следующий день я спешил к Эйнштейну, чтобы сказать ему об этом; почти всегда оказывалось, что у него была уже эта идея и, кроме того, еще одна или две более удачные». Математических расчетов Инфельда (и, вероятно, других помощников) Эйнштейн не проверял. Очень не любил рыться в источниках. «Обыкновение Эйнштейна все делать самому заходило очень далеко. Однажды, когда мне нужно было произвести расчет, приведенный во многих книгах, я сказал:

— Посмотрим, как это там сделано.