30.

«Истина обитает не на больших дорогах, по которым ходят все», – писал Дмитрий Мережковский. Я не знаю, обладал ли Джелал Ахмедович истиной, но мысли его постоянно блуждали на самых темных тропинках подсознания.

Он преподавал у нас философию, которую, я думаю, он знал хорошо, но которую по этой же причине ему преподавать нам было скучно. Ибо те азы, которые мы могли впитать, были ему неинтересны

Джелал Ахмедович искал на Кольском полуострове таинственную страну Гиперборею. И сравнивал русский язык с древним санскритом. Говорят, он несколько лет преподавал философию в Индии. И, как мне кажется, впитал в себя часть индийской культуры.

Так или иначе, но он впадал на лекциях в медитационный транс. Выпрямившись, сидел он за столом перед нами и ровным голосом вещал что-то вроде:

– Собака прогладывается, и у нее начинает течь слюна…

Глаза Джелала Ахмедовича при этом были полуприкрыты. А вся лекция, казалось, сводилась у него в мозгу к какому-то давно отработанному условному рефлексу, который он время от времени повторял, чтобы заработать деньги для существования, где были гораздо более интересные вещи, чем диалектический материализм – например, Гиперборея. Джелал Ахмедович был философом, но не был преподавателем…

31.

На лекции Джелала Ахмедовича людей приходило немного. Приходили не самые философичные, а самые осторожные.

– Он дремлет, но бдит, – шептали благоговейно осторожные. – Он вам всем еще покажет на экзамене.

Мы честно отсиживали положенные часы: кто спал, кто списывал у однокурсниц какой-нибудь конспект, а кто и злобно поглядывал по сторонам, готовый сбеситься от скуки и истечь слюной, как та злосчастная собака.

– Мягко стелет – жестко спать, – пророчествовали осторожные.

Мы ждали первого (зимнего) экзамена. Самые трудолюбивые пытались читать учебник. Не менее трудолюбивые, но не осененные столь высокой гениальностью, писали «шпоры» и «бомбы». Ленивые и беззаботные надеялись на чудо…

Кто сказал, что чудес не бывает? Вырвать гнусный язык изо рта. Январским утром мы толчемся вдоль стен в коридорчике. Нас много, нас очень много, нас гораздо больше, чем могут пустить в аудиторию на подготовку, нас человек пятнадцать. Мы разбиваемся на пятерки, договариваемся, кто кому какие «бомбы» передаст и когда…

– Заходите, заходите, – приглашает нас Джелал Ахмедович.

Ошарашенные, мы всей толпой вваливаемся в аудиторию. Растерянность, однако, не мешает нам прихватить с собой за парты сумки с учебниками и «шпорами».

– Здесь только ручка и листок бумаги. Ручка и листок! – ревет Лена Гришко, тыча Рзаеву в лицо огромным двухпудовым баулом, из которого сыплются «бомбы». – Только ручка и бумага!

Джелал Ахмедович послушно кивает.

Мы начинаем тянуть билеты. Видя спокойствие экзаменатора, некоторые наглеют. Еще минута, и Марина Браверман уже роется в них, как будто выбирает мясо на рынке. Наконец каждый взял то, что хотел, и мы чинно рассаживаемся по местам.

Проходит пять тягостных минут: как вытащить «бомбы» и «шпоры», если нас так много, что первые сидят всего через парту от преподавателя? Видя наше смущение, Рзаев – вот культура у человека! – покидает помещение, сказав тихо:

– Готовьтесь пока.

А вы говорили, что не бывает чудес! Но сколько продлится счастье: две минуты, три, может быть, пять? Никто этого не знает. В аудитории стоит шорох бумаг и гул голосов.

Марина Долгирева ссужает меня «бомбой» по первому вопросу, а Инна Быковец – по второму.