В личной жизни Людмилы Львовны чувствовался какой-то надрыв, который один только и способствует занятиям искусством и привлекает к себе, толкая вас навстречу некоему тайному знанию.

С Людмилой Львовной хорошо бы было встретиться в ночь под Рождество где-нибудь в зале при свечах. И в разноцветной мишуре. И с запахом хвои, апельсинов и старых книг. Чтобы поговорить о Коте Бегемоте с Коровьевым или о Фаусте. Или о том, зачем мы живем и что движет мир вперед: наша жажда жизни или наше стремление к смерти… Причем совсем не обязательно было бы с ней соглашаться. Я же не говорю – соглашаться, я говорю – поговорить.

Людмила Львовна – человек искусства, алхимик от литературы. Вокруг нее в полумраке мерцают тени героев прочитанных книг. Жизнь идет, годы плывут… Остается только литература – вечная и странная страсть некоторых людей, стремящихся в бездну, сокрытую от глаз большинства…

71.

Как-то так получилось, что Людмила Львовна нас начала, и она же нас и закончила: на первом курсе она вела у нас введение в литературоведение, а на пятом – теорию литературы.

– Образность, главное образность, – говорила она нам на литературоведении. – Что вы чувствуете, прочитав это?

Вика Куклина, прочитав «Шинель», увидела кулак.

– Вот, в этой девочке что-то есть, – воодушевилась Людмила Львовна. – Не знаю, как пойдет дальше, но что-то чувствуется.

А дальше не пошло. Это было в начале первого курса, и спустя несколько месяцев Вика бросила институт. Мне до сих пор интересно, кто же из них ошибся – Иванова или Куклина?

А мне лично всех было жалко на первом курсе: и Акакия Акакиевича, и дядюшку Жюля, и еще кого-то там…

72.

Суровость пришла с возрастом. С видом гестаповца, выбирающего из списка жертву для расстрела, я вожу на пятом курсе пальцем по перечню вопросов к теории литературы:

– Задачи и цели изучения теории литературы.

– Литературоведческая мысль до начала 19 века.

– Литературоведческая мысль 19 века.

– Художественный образ.

– Искусство и действительность.

– Идея художественного произведения.

– Сюжет художественного произведения.

– Композиция худо…

Принадлежа к особо отличившимся на семинарах (без ложной гордыни признаюсь, что доходило нас до тех семинаров так мало, что пришедшим приходилось отличаться всем) я имею право вместо экзамена взять один вопрос и подготовить по нему доклад.

– Искусство и действительность… – бормочу я, – искусство и действительность…

Жертва, похоже, выбрана.

Вскоре вечерочком я отлавливаю Людмилу Львовну в коридорчике, она ведет меня в крохотную медицинскую аудиторию, увешанную скелетами и кишками, где я и доверяю ей интимным шепотом результаты моих исследований…

73.

– Мы в деревню не поедем! – твердо сказали мы на распределении.

– А надо бы, – уверил нас какой-то толстый дядька из областного комитета по образованию.

– Нет!

– Вам еще «госы» надо сначала сдать… – угрожающим тоном заметил декан Сомов, косясь куда-то в сторону.

– Нет! Мы все равно не поедем. Ни за что. Нас зароют там, где мы окончили институт!

И мы не поехали…

74.

Крутая Дресва.

Это не ругательство. Это название деревни из одноименного романа местного маститого писателя.

Перед самыми «госами» нас осчастливили литературным краеведением. И Людмила Тимофеевна с энтузиазмом ведает нам о Виталии Семеновиче Маслове, который эту «Крутую Дресву» и написал нам на погибель.