|
Но абсолютно ничего; все, что я создавал, было похоже на дерьмо, хуже того — на чужое дерьмо. Чтобы прибавить мучений, однажды в воскресенье я повел ребят в «Метрополитен» на выставку американских художников-реалистов. Мило сразу же отправился в свободное плавание, прижимая к уху электронного экскурсовода и катя за собой на колесиках маленький кислородный баллон, а Роза вдыхала воздух таким, каким его сотворил Господь, но про искусство ей рассказывал только я. Народу было — не протолкнуться; все в глубине души любят реализм, даже посредственный, хотя практически все совершают ошибку, путая простое изображение с живописью как искусством. На стенах висели плакаты с высказываниями знаменитых художников. Ричард Дибенкорн[60] сказал вот что: «Как только я стал использовать фигуру, переменилось все мое представление о живописи. Быть может, не в самом очевидном структурном смысле, но эти фигуры перестроили мое чувство внутреннего, окружающей среды, самой живописи — причем я это приветствую. Потому что в абстрактной живописи ничего этого нет… В абстрактной живописи нельзя иметь дело… с человеком, с той самой концентрацией психологии, какую представляет собой человек в отличие от картины, на которой нет фигуры… И это то самое, чего мне всегда будет недоставать в абстрактной живописи: отсутствие диалога между различными элементами… совершенно не похожими друг на друга, схлестнувшимися в неразрешимом конфликте». Я полностью с тобой согласен, Дик. А Том Эйкинс добавил: «Крупный мастер не копирует как обезьяна… а пристально наблюдает за Природой и ворует у нее инструменты. Он смотрит, что она делает с помощью света, своего главного инструмента, а затем с помощью цвета, с помощью формы, и приспосабливает все эти инструменты под свои нужды… Но если ему когда-либо вздумается пуститься в свободное плавание, создать более совершенное судно, он перевернется». Впрочем, мы, маленькие художники, все равно не можем удержаться на плаву. Мне было бы гораздо проще, если бы реалистическая живопись умерла, окончательно и бесповоротно, как это произошло с эпической поэзией и драмой в стихах, однако она жива, потому что способна взывать к самым потаенным глубинам человеческой души. Так что мне нужно какое-нибудь лекарство, которое открыло бы мне, почему я никак не могу сделать нормальную карьеру как художник-реалист. И снова я говорю обо всем этом, чтобы показать, как с годами развивалась моя жизнь, полная нытья, разочарований, тупиков, временами даже помыслов о самоубийстве, и только дети удерживали меня от этого. Вот какой была моя жизнь, ничего другого в памяти у меня не осталось, кроме воспоминаний о том, что я Диего Веласкес, которые, разумеется, — я в этом не сомневался — были порождены действием наркотика. Так или иначе, мы вместе с другими посетителями разглядывали эти замечательные картины, и вдруг милая малышка Роза спросила, где висят мои картины, и я ответил, что их здесь нет, а она спросила почему, и я ответил, что в музеях выставляются только самые лучшие картины, а мои недостаточно хороши, и Роза сказала: «Папочка, тебе просто нужно постараться еще чуть-чуть». Кстати, очень хороший совет, и потом мы вернулись ко мне, Мило сел играть за компьютер, я стал стараться, а Роза изобрела новую форму искусства с помощью отходов измельчителя бумаг и клея, смастерив фантастические коллажи из многослойного переплетения разноцветных полосок — если бы они имели в длину двадцать пять футов, это было бы в самый раз для очередной выставки современного искусства в музее Уитни. А я, наблюдая за ней, размышлял о теории Шелли относительно того, что все дети гении и возвращение в детство с помощью сальвинорина может дать новый импульс творческому процессу, но только на более высоком уровне. И я поймал себя на том, что с нетерпением жду следующую дозу. |
