|
Он сказал: — Приятель, вам нужно немного отдохнуть. На пятом этаже живет Патти Константин, и я сомневаюсь, что вы живете с ней и ее дочкой Ивонной. Вас я не знаю, но вы определенно не живете в этом доме, черт побери. С этими словами негр захлопнул дверь у меня перед носом. Я принялся колотить в нее кулаками и кричать: «Я Чарлз Уилмот!» — до тех пор, пока у меня не заболело горло, и я услышал, как негр грозится вызвать полицию, если я не уйду. И я ушел. Когда я спустился на улицу, я плакал, всхлипывал, словно потерявшийся ребенок. Я повторял: «О, пусть все вернется обратно! Пусть все немедленно вернется обратно! Пусть все вернется обратно!» Однако вокруг по-прежнему был все тот же безжалостный Нью-Йорк двадцать первого века, но только сам я оказался выжат из него, словно косточка из лимона, а на смену мне пришел какой-то художник, добившийся успеха в жизни, который по-прежнему был женат на любимой женщине и писал ту мерзость, которую я не мог и не хотел писать. Затем у меня в руке оказался сотовый телефон, и я набрал личный номер Марка, но не Лотты, Лотте я не стал звонить, потому что она ни в коем случае не должна была видеть меня таким, не должна была знать о препарате и обо всем остальном, и к тому же вдруг она подтвердит, что мы действительно живем в той красивой дорогой квартире, а все мои воспоминания о последних двадцати годах являются вымыслом? Марк ответил, и я начал возбужденно трещать, но он сказал, что у него сейчас клиент и он не может говорить, но постарается поскорее освободиться, а я, ради всего святого, должен успокоиться. И правда, его голос, доносящийся из крошечной трубки, подействовал на меня успокаивающе, это была нить, которая связывала меня с тем, кто знал меня, меня настоящего. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я почувствовал, как пот у меня на лице начинает остывать, и договорился встретиться с Марком через полчаса в «Гормане». Когда я вошел в бар, поток обеденного перерыва уже схлынул, и я сел за стойку. — Где Клайд? — спросил я у молодой женщины, стоявшей за стойкой. Я видел ее в первый раз, а Клайд работал в заведении еще со времен администрации Бима.[62] — Клайд? — переспросила женщина, очевидно не имея понятия, о ком идет речь, и у меня внутри все снова начало трястись и я заказал мартини. Выпив коктейль, я тотчас же попросил повторить и только теперь обратил внимание на то, что моего портрета Хиллари на стене больше нет. Его сменила старая афиша боксерского поединка в рамке. Я спросил у девушки, что случилось с картиной, а она ответила, что не понимает, о чем идет речь, и я уже собрался спорить с ней — если честно, я уже орал на нее во весь голос, — но тут появился Марк, утащил меня за столик в дальнем углу и спросил, какого хрена со мной происходит. Я ему все рассказал. Рассказал про навороченную квартиру, в которой проснулся, про то, что мой ключ не подошел к двери моей студии, про негра у Боско, и все это вместе сводилось к тому… к чему? Кто-то похитил мою жизнь и заменил ее чужой? Но даже сам я, говоря это, почувствовал, что мои слова звучат полным бредом, от которого один короткий шаг до разговоров с инопланетянами и секретных заданий ЦРУ. Однако Марк дал мне полностью выговориться, а затем сказал: — Малыш, у нас проблема. — У нас? — О да. Я только что заверил Кастелли, что ты займешься его потолком, и вот ты вываливаешь на меня свой нервный срыв. Тут я увидел проблеск надежды. — Значит, эта фреска — настоящая работа, и я… ну, не согласился бы на нее, если бы был преуспевающим коммерческим художником, да? — Не знаю, Чаз. |
