Ли Бардуго. Фамильяр
Моей семье – конверсо, изгнанникам и призракам
Глава 1 Если бы хлеб в тот день не пригорел, это была бы совсем другая история. Если бы сын кухарки не вернулся домой за полночь, если бы сама кухарка, прознав, что он ошивается у той дамы-драматурга, не лежала в постели без сна, волнуясь о сыновней бессмертной душе и оплакивая грядущую участь своих еще не рожденных внуков, если бы она не была так измотана и невнимательна, то хлеб не пригорел бы и последующие бедствия обрушились бы на какую-нибудь другую семью, а не на дом Ордоньо, – на семью, чей дом не стоит на улице Лос Сантос. Если бы тем самым утром дон Мариус наклонился и чмокнул жену в щеку, прежде чем заняться своими делами, эта история сложилась бы куда благоприятнее. Если бы он назвал донью Валентину «моя дражайшая», «моя голубка», «моя красавица», если бы похвалил ее бирюзовые серьги или букет, который она поставила в коридоре, если бы дон Мариус не отнесся к жене с равнодушием, потому что ему не терпелось отправиться в конюшни Эрнана Саравии разглядывать лошадей, которые были ему не по карману, тогда, возможно, у доньи Валентины не нашлось бы повода спуститься в кухню, и все последующие трагедии утекли бы в сточную канаву и по ней сбежали в море. Тогда никого не ждали бы страдания – ну, разве что из-за миски невкусных мидий. Донью Валентину вырастили черствые, обделенные душевным теплом родители, которые не испытывали к дочери особых чувств, кроме смутного разочарования ее заурядной внешностью и сомнений, что она удачно выйдет замуж. Так оно и случилось. У дона Мариуса Ордоньо во владении имелись тающий капитал, земли с оливковой рощей, которая отказывалась плодоносить, и ладный, однако скромный дом в довольно приличном районе Мадрида. На лучшее Валентина с ее непримечательным приданым и еще менее примечательным лицом и надеяться не могла. Что же до Мариуса, для него этот союз оказался не первым – его прежняя жена, рыжеволосая богатая наследница, всего через пару дней после свадьбы угодила под карету, которая задавила несчастную насмерть, и супругу ее не досталось ни детей, ни гроша из состояния ее родителей. В день свадьбы донья Валентина надела фату из золотистого кружева и украсила волосы гребнями слоновой кости. Дон Мариус, взглянув на их отражения в мутноватом зеркале у стены в гостиной его дома, испытал неожиданный прилив вожделения, вызвала коий не то надежда в глазах его избранницы, не то собственный вид сеньора Ордоньо в свадебном облачении. Впрочем, скорее всего, дело было в пьяной вишне, которую он ел все утро, набивая рот и медленно пережевывая ягоды в попытках избежать беседы со своим новоявленным тестем. Ночью же, в приступе страсти, дон Мариус навалился на молодую жену и принялся шептать ей на ухо стихи, однако ему удалось совершить всего пару неловких толчков, а потом на него напало головокружение, и он исторг из себя полупережеванную пьяную вишню прямо на брачное ложе – на постельное белье, которое Валентина собственными руками вышивала несколько месяцев кряду. В последующие годы Валентина вспоминала ту ночь едва ли не с ностальгией, поскольку пылкость Мариуса, подпитанная пьяной вишней, оказалась единственным его проявлением страсти и вообще какого-либо интереса к Валентине за всю их совместную жизнь. И пусть Валентина, по сути, лишь перебралась из одного дома без любви в другой такой же, это вовсе не значило, что она не чувствовала себя обделенной любовью. Донья Валентина не знала, как подобающе описать томление, которое испытывала, и как его умерить, поэтому днями напролет изводила немногочисленную прислугу придирками и жила в состоянии непреходящей неудовлетворенности. Вот почему в то утро она спустилась в кухню – и не один раз, а два. Когда выяснилось, что сын кухарки увлечен дамой-драматургом Китерией Эскарсегой, его мать стала сама не своя, поэтому донья Валентина наведывалась вниз каждое утро. |
