И тут из-за мусорных баков прямо на нее выскочил Миша Цук. На нем была атласная желтая куртка, а в руке он держал бубен.

— Ал! — сказал Миша и улыбнулся во весь рот. — Что, не ждали?

— Не ждала, — согласилась Инга, присев от страха.

«Останусь жива — никогда больше не стану ходить в темноте по незнакомым переулкам», — торопливо дала она себе клятву.

— Све-ет озари-ил мою-у больную душу-у, — во весь голос завыл Миша и сильно ударил в бубен. — Не-ет, твой покой я страстью не нарущу-у!

— Извините, — сказала Инга чрезвычайно вежливо. — Разрешите пройти?

— Бре-ед! — не обращая на нее никакого внимания, продолжал выть Миша, шарахая по бубну ладонью. — Полночный бре-ед терзает сердце мне опя-а-ать! И тут за спиной Инги кто-то громко сказал:

— Цук!

Певец замер на скаку и в изумлении повернул голову. Инга тоже обернулась. У нее за спиной стоял все тот же мужчина с зонтом-тростью, вытянув вперед одну руку.

— Цук! — снова сказал он и сделал какое-то витиеватое движение свободной кистью.

Певец стукнул себя бубном по голове и быстро убежал туда, откуда пришел, — за мусорные баки. Инга обернулась еще раз и увидела, что мужчины с тростью уже нет. «Что это такое — цук? — подумала она. — Какое-нибудь заклинание? Действующее на психов самым радикальным образом?»

Дальше она пошла прогулочным шагом. На лице ее цвела улыбка, показывающая, что удивить ее уже ничто не сможет. И напугать тоже. До освещенного здания оказалось рукой подать. Она даже видела охранника за стеклянной дверью главного входа. Но прежде ей предстояло миновать небольшой домик и подъезд под цветным козырьком, возле которого переминался с ноги на ногу долговязый юноша в куцем пальтишке. Заметив Ингу, он немедленно завел глаза и продекламировал:

Луна, луна, всегда меня чаруя, Была близка, была понятна мне!

Инга остановилась и, вытянув вперед руку, как только что делал это мужчина с зонтом, громко сказала:

— Цук!

Юноша на секунду прекратил декламацию, потом с опаской добавил:

— Я верю, что мой рай найду я на луне…

Инга сосредоточилась и уже двумя руками сделала пас в его сторону:

— Цук!

Юноша попятился, как будто был нечистью, которой показали крест, и, допятившись до двери подъезда, ударился в нее спиной. Тотчас же в переулке раздались какие-то голоса, визг, пение, снова визг, и на освещенное место выкатилась Агния Матвеева.

— А, здесь тоже засада! — завопила она, не замедляя шага. — Надоели! Кретины! И еще баба почему-то. Мне бабы не нужны! — Она подбежала к Инге и, приблизив к ней лицо, зловредным тоном повторила:

— Бабы — не нуж-ны!

— Цук, — шепотом сказала Инга ей в нос.

— А-а! — заголосила Агния и потрясла кулаками над головой. — Вот где у меня твой Цук! Я убью его! Напугал меня до полусмерти! Ну, что ты вылупилась? Тоже мне — заступница сирых и убогих! Кто ты ему — мать?! Жена?! Сестра?!

— Кому? — спросила Инга, от удивления перестав трусить.

— Цуку, Цуку!

— Цуку-цуку, — повторила Инга задумчиво и спросила:

— Что это такое — цуку-цуку?

Не обращая на нее внимания, Агния подскочила к юноше, вжавшемуся в дверь, и накинулась на него:

— Кто ты такой?

— Я? Сирано, — скорбно ответил тот, наклонив голову с большими тоскливыми ушами. И тут же поправился:

— Смердяев.