Она села на место.

Директор продолжал смотреть на нее. Саймон тоже смотрел на нее. Алан Никсон снял очки и потирал переносицу, закрыв глаза.

— Тогда все, — вдруг сказал директор, повернулся на каблуках и вышел из зала.

Минута прошла, прежде чем все поняли, что остались одни. Наконец, люди начали постепенно выходить гуськом. Рул поднялась со стула и двинулась к двери.

— Кэтрин, — раздался позади нее голос Саймона.

Она обернулась:

— Пожалуйста, подожди минутку.

Она вновь села. На противоположном конце стола продолжали сидеть Саймон и Алан Никсон. Саймон обратился к Никсону:

— Алан, я не хотел бы переходить тебе дорогу в твоем директорате, но я подумал, что мог минуту провести наедине с Кэтрин.

— Ну конечно, Саймон. — И Никсон покинул зал.

Саймон с минуту молча смотрел на нее. А он постарел, подумала она. Пшеничные волосы перемежались с седыми прядками, над наглухо застегнутым воротничком уже слегка нависала складка шеи, но он все еще оставался красивым, изысканно выглядящим мужчиной.

— Как Питер? — спросила она в наступившей тишине.

— У него все хорошо, спасибо. Он и Мисси стали настоящими друзьями. — Он еще с минуту помолчал. — Кэтрин, я полагаю, тебе надо уйти из Агентства.

Голос его звучал ровно и бесстрастно, словно механически.

Она была ошеломлена.

— Ты не имеешь права говорить мне это, — наконец смогла она выговорить.

— Я говорю не с личностной точки зрения, а с профессиональной, — сказал он. — Я не верю, что ты соответствуешь этой работе.

— Что?

— У тебя начинают проявляться признаки неуравновешенности, а ты, как и я, прекрасно знаешь, что Агентство не может терпеть неуравновешенности в своих людях.

— О? И в чем же проявляется эта неуравновешенность?

Он положил руки на стол, ладонями вниз, словно ища опоры, но тон голоса не изменился:

— Ты публично выступаешь с дикими, необоснованными теориями. Ты не соблюдаешь субординацию.

— А я думаю, что могла бы привести доказательства в пользу моих теорий, если бы имела время и необходимые ресурсы, чего мне как раз и не дают, — запальчиво заговорила она. — И ты полагаешь, что только что я нарушила субординацию? Ведь он задал вопрос, а я ответила, со всем возможным уважением. Или он действительно рассчитывал собрать нас здесь только затем, чтобы мы безоговорочно одобрили его позицию, в то время как я знаю несколько глав отделов, у которых есть серьезные возражения против этого? И ты думаешь, он поступает разумно?

— Директор вправе делать свои выводы, не отчитываясь, — ответил Саймон все в том же неизменном тоне, каким психиатр разговаривает с неуправляемым пациентом. — И в частности, о тебе. Напрашивается вопрос о твоем поведении.

— Моем поведении? Каком поведении?

— Позавчера ты покинула страну без приказа. А это, как ты знаешь, серьезное нарушение правил Управления.

Да, она знала это. И она больше не хотела оставаться в этом зале.

— А вот это, Саймон, не твое дело. Я работаю не на тебя, и ты не имеешь права обсуждать мое поведение и не испытывай мое терпение. Я преданный и работящий сотрудник этого учреждения, и у меня есть свои достижения. — Она встала. — А если у тебя есть какие-то обвинения против меня, то предъяви их до того, как вынесешь на обозрение директората. Я, может, и не политик, но я юрист и знаю, как защитить себя. — Она двинулась к двери, затем обернулась. — Скажи мне вот что, Саймон, — сказала она. — Что такое «Сноуфлауэр»?

Казалось, он слегка покраснел.