И теперь он повторяет воспоминания с совершенно иным философским акцентом.

— Ты тогда встал неверно, — говорит Эрденэ. — Термин из практики восточных единоборств, ну да. И двусмысленный. Но на тебе нет настоящей вины, и то, что последовало, — вовсе не наказание, пойми.

— Кажется, понимаю, — отвечает Алексей, едва ворочая на подушке забинтованной головой. — Но зачем было подвергать нас троих такому ужасу? Разве нельзя было воспитать детей как будущих жениха и невесту? Держать на расстоянии. И…

— Ты догадался. Я нарочно вышла на тебя, узнав о твоей девочке. Это было не очень трудно — навести на мужчину поверхностную влюблённость и удержать его сколько-нисколько в восхищённом состоянии. Ты ведь сам, всей душой стремился к чему-то подобному.

Отчего-то Алексей не возмущается её искренности. Которая уже сама по себя равна оправданию — настолько обезоруживает.

— Видишь ли. Зорикто и Гаяна — не просто новые люди. Но и половинки одного сверхгения, разбитого пополам символа. Потенциальные родители новых. Сами по себе они могут быть добры, злы, нравственны или порочны — это лишь рябь на воде, оправа для драгоценности. Наши знающие по всему миру ищут подобное. Парные жемчужины барокко, не округлые, но прихотливой формы. Представляешь, как я была потрясена, когда мне сказали, что я ношу подобный плод в себе? Плод счастливого случая? Позже мы с Ириной приняли и воспитали его — и обоих детей — как должно. Чтобы проявить мужественную женственность и женственное мужество, что подходили друг к другу во всех изгибах и впадинах. Оба, и Гаянэ, и Зорикто, — исполнены восточного смирения и северного мужества — отступления и уступки их не обескураживают, поражение вплоть до самой смерти не может умалить героизма и их уместности деяний.

И теперь ничто не стоит между ними помимо их воли.

— Вы лишили их счастья.

— Разве счастье — цель мыслящего существа? Неужели старшие не могут дать младшим чего-то во много раз большего, чем вялое семейное тепло и презренный грошевый уют? Да, ты прав, это цитата из старой песни о бригантине, что поднимает паруса.

— Но все равно. Зачем надо было проводить их и меня через такой ужас?

— Чтобы между разведенными электродами пробил разряд. Чтобы молния сожгла всё наносное, всю шелуху. Чтобы призвание не потонуло в счастье и довольстве. Чтобы появилось невиданное, свыше естественной симпатии.

— Риск.

— Мы с Ириной знали. Оттого и были настороже. Всегда и в тот вечер, когда случилась беда.

— Надеюсь, поправимая? — Алекс приподнимается. Он в самом деле надеется — и не за одного себя, что, как говорит насмешливый голосок внутри его черепной коробки, весьма и весьма отрадно.

— Да. Зорикто сохранил в себе главный талант. Он никогда не был куклой на ментальных нитях, которую водят другие. У него выработались свои понятия о мире. Такое всегда спасает.

Несколько загадочный ответ. Алексей предпочёл бы удостовериться, что пасынок сохранил прежнее умение плавать в Сети, как рыба в океане. И мастерить безделушки искусными пальцами. Но уже понимает, что после всего случившегося это не очень-то и важно.

— Но мальчик не инвалид, — говорит он жене с наполовину утвердительной интонацией.

— Да. Это я, Эрденэ, тебе говорю.

Я, Аррима, говорю. «Я, Аррима, говорю». Название ещё одного рассказа. Практически издевательство над культовым «Трудно быть богом». Для пасынка слишком жёсткое, для дочери — уж больно литературное.