Но вот родная дочь, Гаечка, Гайка…

— Алек, ты устал, я прекрасно это вижу, — в голосе жены звучит мягкая категоричность. — Тебе нельзя долго стоять, особенно пригнувшись. Сидеть тоже. Иди ложись — я сделаю позавтракать.

Это означает, что все сосуды для практически лежачего больного вымыты и вытерты до блеска: что на тумбочке, что в ней. Впрочем, какой же он лежачий, и вообще никакой не больной, а выздоравливающий, хочется возразить Алексею. Но какой прок в названиях? Время оттого резвей с места не стронется.

Кроватная… кроватная могила. Нет, матрасная, никакой памяти на филологию. Так говорил один поэт. Хайне… Генрих Гейне.

С кряхтеньем Алекс подбивает подушки повыше и укладывается назад в мягкое.

Гая казалась беспроблемным ребёнком, хотя в ином роде, чем её сводный брат. Пухленькая, розовая — недурно прикормленное дитя, — лежала в кроватке на полозьях, улыбалась и корчила иные гримаски. Никогда не капризничала, не плакала, даже когда оказывалась по уши в ребячьих делишках.

Первое, что сделала новая мама, — смеясь, протянула к младенцу обе руки и дождалась, пока девочка ухватится за большие пальцы. И резко посадила на матрасик. Потом опустила назад и слегка нахмурилась.

— Что такое? — с тревогой отозвалась Ирина, та самая молодая няня. Студентка-заочница из большой Алексовой епархии, которая прирабатывала на платное обучение, единственная из многих, которая прошла через строгий контроль «мамы Эрденэ». Худощавая чернавка с умнейшими глазами.

— Ничего — нормальная искусственница, — отозвалась Эля. — Слегка перекормлена. Хват слабенький, но явственный. Мы верно поняли насчёт кесарева?

— Я разве не говорил тебе?

Обе женщины переглянулись. Отцу и мужу показалось, что они кое-что слегка недоговаривают, но додумать это не успел. И так опаздывал в свой поднадзорный НИИ.

Когда вернулся — обнаружил, что новомодная кроватка оперативно сменилась старорежимной зыбкой на пружине, прикреплённой к самому потолку, а Ирина, с учебником в одной руке и плеером в другой, ритмично толкает в борт сего кораблика коленкой.

— Что такое? — спросил Алексей как мог миролюбивей.

В этот самый момент ритм резко сменился на какие-то хаотичные скачки вверх-вниз и в стороны. Девочка хныкнула было, но потом начала тихонько петь на свой лад.

— Эльвира Зинна велела, — отозвалась Ира. — Под специальную психо-аудио-запись. Для развития.

— Гайка у меня неполноценная, что ли?

Куда больше его, говоря по правде, взволновало отсутствие аппетитных запахов из кухни.

— Гаина мама не хочет, чтобы вы так думали. Но родовая травма, сами понимаете. Маленький мозг плотно отгородился от внешних потрясений.

Сказав это, Ирина подняла на него свои большие, невинно карие глаза почти без зрачка:

— Гае надо всё время показывать, что снаружи что-то есть и, мало того, всё время меняется. Так её мама сказала.

— Мозг маленький и, наверное, травма небольшая?

— Ну… — замялась, — Эльвира Зинна врач, они, сами понимаете, люди ответственные.

Так и закончилось всё яичницей-глазуньей на две персоны. С сыром, луком и свежими помидорами.

Больше таких неурядиц не повторялось. Прибегая со своих не очень понятных занятий прямо в одноразовой бумажной униформе, Эля поспешно выныривала из наполовину расстёгнутого пальто, куртки и брюк, стаскивала тугие латексные перчатки, «размывалась» и накидывала поверх нижнего белья простой хлопчатый дэл. А когда обед из трёх блюд уже булькал на плите, затевала игры с малышкой.