— Теперь понял? — тренер тронул за плечо хмурого Илью. — Понял, олух царя небесного, почему я тебя с соревнования снял?

— Нет, — отстранился Илья, по-детски дрогнув обиженным ртом. — Не понял, и понимать не хочу.

Мосластые кулаки тренера сжались, казалось, он вот-вот шарахнет по столику — нет. Медленно взял воды, глотнул, поставил на место маленькую бутылочку, тщательно прикрутил крышку.

— А ты все же попробуй понять, дружок — чай не боксёр, чтобы в голову есть. Коломийца Петра, донецкого мастера, помнишь?

Понурый Илья кивнул. Тренер продолжил:

— Коломиец — взял деньги, овдовел, спился. Иванов Юрка — взял, под машину попал. Шабанов — не взял, проиграл бой, покалечил колено. Олег Липинский — чемпион Харькова, богатырь — проиграл, получил гематому в мозгу, умер. Он у меня учился, Олег, ещё мальчишкой. Я за этим клоуном давно следил, да все никак он мне под руку не попадался. Так что скажи богу спасибо, что ты ко мне сразу пришел. И я скажу, а как доедем — в Лавру схожу.

— Это к нему «скорая» приезжала, Николай Иваныч? — догадался Илья.

— Нет, — поморщился тренер. — Ко мне. Ему врач как мертвому припарки… Да что вы, как маленькие?

На лицах спортсменов проступила одна и та же громкая мысль. Но тренер от неё отмахнулся.

— Не убивал я клоуна. Он сам умер. По правилам. Знаете, что говорят японцы?

— Что именно? — осторожно спросил молчавший до сих пор Гриня.

— Что учитель в ответе за своих учеников. Я клоуна поутру ещё в клубе приметил — щуплый, рыжий, волосы до плеч, глаза яркие-яркие, зрачки широкие, взгляд плывет. Подумал ещё — наркоман. А потом Илья подошел и пальцем ткнул — вот, мол, покупает победу неопознанный гражданин. Ну, я дождался, пока отборочный тур прошел, подобрался к нему в коридоре — и вызвал. Раз, мол, мой ученик, нынче не готов к бою, так, простите великодушно, я за него. Рыжий аж побелел. А я ему улыбаюсь — вопросы? Нет вопросов, по правилам, говорит, биться будем. Условились на девять вечера, благо ключи от зала достать невелика проблема. Посудить я с Кондратьевым Михал Юричем договорился — он калач тертый и приятельствуем мы давно. Пообедать сходил, вас, дураков, проведать, размялся, попрыгал — и никак вникнуть не мог, что не так. Понял, только когда мы с клоуном на ковер вышли. От живого человека всегда пахнет. Табаком, потом, одеждой, одеколоном каким ни есть. Бывает, куртка за день так пропитается, что хоть соль соскребай и разит от неё за версту, и стирка не помогает. А от клоуна вообще ничем не пахло.

Под пристальными взглядами учеников тренер снова глотнул воды, отер со лба испарину и продолжил:

— Гонга не было. Михал Юрич в ладоши хлопнул, мы поздоровкались, разошлись — и тотчас я почуял: зал полон. Знаете этот шорох дыхания, вздохов, шарканья ног, шороха глупых бумажек, шипения газировки, убегающей прочь из бутылки? Я спиной чувствовал взгляды, обернулся даже — а вокруг ни души. Михал Юрич тоже, смотрю, озирается, протирает глаза, как сонный, потом говорит: бой. И тут клоун меня по лбу щелкнул, сволочь такая — обозначил, какой он быстрый. И пошел лупить в голову с обеих рук. Я ухожу, а перебивать не пробую — вижу, удар у него как копытом у лошади, того ему и надо, чтобы кости перешибить. Но по правилам. Все — по правилам.

Я раскрылся, он, как муха на сало, вперед полетел — и тут я ему подсечку-то и закатил. И сам сверху на спину норовлю. Он-то шустрый, да легкий, а мои девяносто кило поди скинь. Давлю его к ковру со всех сил, аж нога скользит — я босиком вышел.