— В распоряжение госпромхоза посылают. Правда, я никак не пойму, что это такое — госпромхоз, и чем мы там станем промышлять.

Утром, перед завтраком, мужики смеялись на всю тайгу так, что из ближайших нор все зайцы убежали.

И додумался же Никифор, тоже попавший в список расконвоированных, улечься спать не в палатке, как другие, а под кустом. А там — беременная ежиха оказалась. Она в кровь искусала мужика, когда тот нечаянно опустил на нее руку. Так и повисла на ней.

Никифор боялся отдернуть зверька, чтоб тот не оторвался вместе с мясом. Ежиха не отпускала руку, боялась упасть.

— Чтоб тебе век свободы не видать! Чтоб тебя «студибекер» переехал! — орал мужик.

— Да будет тебе пасть разевать. Положи руку на землю. Ежик и уйдет, — посоветовал Берендей.

И едва ежиха выпустила руку, Никифор наступил на нее сапогом. Зверь запищал, зафыркал, но человек ожесточился за свою боль.

Мужики вмиг смех оборвали, поняв, наконец, его неуместность.

— Берегись, Никифор, тайга такое не прощает, — предупредил фартовый мужика, глянув на раздавленную ежиху.

— Ты видишь, она мне руку окалечила, — жаловался зэк.

Берендей не глянул, отошел, помрачнев.

В давние времена, когда фартовый впервые прибыл по этапу на Сахалин, отбывал с ним срок в одном бараке старый сахалинец, знавший на собственной шкуре еще царскую каторгу. Много нужного, полезного рассказал он Берендею. А больше всего — о тайге. Объяснил почему в ней пакостить нельзя. «Тайга обид не терпит», — говорил он Берендею.

— Не пойму я тебя, фартовый. Что ты тут средь нас, как дерьмо в проруби, крутишься? В герои лезешь. Ну ладно, с медведями мы струхнули. Так оно и понятно. Живой человек зверя боится. По случайности они тебя не порвали, может, от того что сытые были. Ну а охранника чего выручал? Не они ль тебя в шизо кинули? Не они ль нами помыкают в зоне? Чего ты выслуживаешься и нас на то подбиваешь? Какой же ты к хренам фартовый, если с начальником зоны за одним столом жрешь? Ведь это у вас западло! Я за три года тут пообтерся. Наслышан всякого и о ваших законах, какие ты, пахан малины, не Держишь. И меня за сраного ежа готов с говном смешать. Но не еж, а я с тобой тут вкалываю, из одного котелка жру. Проливаю пот, чтоб ты скорей расконвоированным стал. Но если я в зоне расскажу фартовым, какой ценой ты добился этого, даже сраные сявки с тобой ботать не захотят.

Берендей побелел с лица. Стиснул пудовые кулаки.

— Тебе, дура, плохо живется под его рукой? Охолонь, смойся с глаз, не нарывайся! Тебе Медведя надо, чтоб вместо ухи рыбьи кости жрать? — подскочил к Никифору дед Силантий.

— А ведь прав Никифор, — подал голос один из фальшивомонетчиков, не попавший в число бесконвойных.

— Чего он прав? Где прав? Человек человека от смерти спас, за это укорять надо?

— Для тебя уже охранник человеком стал? — криво усмехался Никифор, все еще тряся окровавленной рукой.

— Мой крестник, почитай что сын родной, теперь во внутренних войсках служит, — Дед Силантий достал из-за пазухи письмо. Потряс им. — Значит, он не человек? Он сам захотел такое говно, как ты, охранять?

— Не кипи, треснешь. Вот ты и спасай сынов! Но он-то фартовым себя считает!

— Ты извиняй нас, Берендей. Об том, что болтали тут, забудь. Ну, недоразумение вышло, считай, что по пьянке, — попросил Силантий.

— Ни хрена не по пьянке. Ладно, с охраной. А с начальником зоны зачем за одним столом жрал? — не унимался Никифор.

— Ты кто есть, чтоб мне разборку делать? — спросил Берендей.

— Не мне, своим фартовым ответишь, как крутил хвостом перед фараонами.