Дрозд, крепко сжав сотенную, пошел к рынку, где жизнь пробуждалась раньше всех. Здесь можно было жевать на ходу, послушать брехи приезжих торговок, стянуть с прилавка литровую банку кетовой икры и, купив бутылку водки, завернуть к безотказной, по причине возраста, Тоське. Толстая и морщатая, она давно зарабатывала обслуживанием любителей сексуальной извращенности. Потому что даже по глубокой пьянке трезвели фартовые, увидев Тоську голой. И ни по какой погоде, даже сявки, не соблазнялись ею, считавшейся ранее смачной бабой.

Дрозд ходил к Тоське до обеда, когда та бывала свободна. Правда, в последние годы она была свободна почти всегда. Но шнырь привык к своему времени и не нарушал заведенный порядок.

Дело не в удовольствии. Не мог Дрозд выпивать в одиночку. К тому же Оглобля, как звали Тоську законники, была слабостью шныря за безотказность. Она не брезговала Дроздом. Никогда его не прогоняла. И, взяв свой червонец, чмокала Дрозда в щеку с привычным равнодушием.

Любила ли она кого-нибудь в своей жизни? Это Дрозда не интересовало. Говорили, правда, что раньше Оглобля была пылкой бабой, но не век же травке зеленеть!

Шнырь знал, что Тоська всю жизнь обреталась в Шанхае, где всегда ютились городские проститутки. И едва ли не десяток «малин» хорошо знал ее хазу.

Оглобля была не дура выпить на халяву. Но если кто-то из клиентов пытался уйти от нее не уплатив, Тоська вжимала его в угол мощным бюстом так плотно, что мошенник рад был последние портки оставить здесь, лишь бы вторично не подвергнуться экзекуции.

Что-что, а цену своим услугам Тоська знала.

Дрозд никогда не пытался обмануть бабу. За многие годы она научилась доверять ему больше других и иногда открывала кредит, которым шнырь старался не злоупотреблять.

От Оглобли никогда не выносили побитых или зарезанных воров. Все покидали притон на своих ногах. Не то, что у других проституток. Там случались драки с поножовщиной.

Шнырь, набив карманы пакетами и свертками, заколотился в знакомую дверь. Когда он был здесь в последний раз? Пожалуй, месяц прошел.

Услышав знакомое шарканье, Дрозд откашлялся, червяком изогнулся для приветствия.

Едва в проеме увидел измятую личность старой знакомой, сказал, осклабившись:

— Наше — вашим…

Тоська сграбастала его одной рукой из-за двери. Втащив из коридора за шиворот, спешно захлопнула дверь.

— Ты чего? — опешил Дрозд.

— Лягавые вчера нарисовались ко мне. Ночью. Со шмоном. Все на уши поставили. Минетчицей обзывали. Фартовых искали. Их у меня уже с полгода не было. Молодые всех отбили. Без куска порой сижу. А чем я других хуже?…

— Зачем фартовые понадобились мусорам? — перебил шнырь.

— Мне почем знать. Тебе виднее.

— Что ты им натрехала?

— Ничего. Голосила, как сдуру. Зачем, мол, старуху обижаете? С прошлым завязала. К смерти готовлюсь. Они на слово не поверили. Ну а уходя извинялись. Ты-то хоть никого на хвосте не приволок? Никто не засек во дворе, когда ты сюда шел? — выглянула Тоська в мутное окно.

— Никого не было! — дернулся к двери Дрозд.

— Куда? В случае чего в окно и на огород выскочишь. Там — прямиком на базар. Все от меня так линяли. Никого не накрыли. И ты не трепыхайся. Не впервой тут.

Дрозд выставил на стол угощенье. Разворачивая один сверток за другим, нарезал колбасу и селедку, корейскую капусту чимчу, разделывал крабьи ноги. Кетовую икру выложить из банки было некуда.

Из посуды у Тоськи были лишь стаканы.