— Эх, сукин выродок, такой кайф мне сломал. Иль горит у тебя, обождать не мог?

— Дело есть, — оборвал Рябой. И оба фартовых молча, гуськом пошли к хазе. Когда до нее оставалось рукой подать, услышали звук гульбища из окна отпетой проститутки.

— Глянь Цаплю. Если там, зови на хазу. И мигом.

Вскоре втроем сидели за столом, в задней, скрытой комнате дома.

— Слушай, Крыса, в последний раз тебе говорю: засеку, как бабу сильничаешь, выкину из закона. И из «малины» — под сраку. Западло у нас, фартовых, баб силой брать. Засеку еще — сам замокрю паскуду. Иль закон тебе по хрену? Уже не впервой ботаем о том. Да еще ту, что на железке вкалывает. Тут неподалеку живет. Кто ж, считай, в своей хазе срет? На нас тут потому не стучат, что мы своих не трогаем. Иль ты с шестерками ровня? Иль выветрило, что сделали с теми, кто бабу силовал и испозорил, юбку на голову задрав? Я освежу твой гнилой крендель. Тех мудаков фартовые замокрили. А бабе за молчок пять кусков отвалили. Не дорого ли «малинам» ваши муди обходятся?

— Она не очень противилась.

— Захлопнись. Мои уши не из жопы растут. Штаны снимать не надо было, чтоб слышать, как ты тарахтел.

— Ну ладно тебе. Приспичило. Живой ведь я, — оправдывался Крыса.

— Приспичило — хиляй к клевым. Их уламывать не надо. А на мужних — не прыгай. Больше трехать не стану. Но пахану скажу завтра. Пусть сам думает, что с тобой утворить.

Крыса сразу сник:

— Зачем пахану? Не полезу ни к одной — век свободы не видать, если на какую гляну.

— Это уже было, — отмахнулся Рябой. И продолжил — Мы от своего района всякую перхоть и шушеру отваживаем. Чтоб тут тихо дышалось, чтоб лягавые не совались. Из-за таких паскуд, как ты, не одна «малина» погорела. Сколько кентов дарма парятся из-за падлюг. И тебе не сойдет. Усек?

— Клянусь, завязал.

— Цапля, ты как? — спросил Рябой.

— Тошно мне вас обоих слушать. Пора о деле толковище начинать, — равнодушно сказал Цапля, отвернувшись к окну. И тут же увидел, как к хазе подходят двое милиционеров. — Линяем, лягавые! — успел предупредить.

И все трое мигом вылетели из дома через окно. Крадучись пробрались к вокзалу, покружили по боковым улицам.

На вокзале столкнулись с Дроздом. Поделились дурной новостью. Тот вызвался все разнюхать. И пока законники завернули в тихий притон, поплелся к ним на хазу.

Там, ввалившись в дверь, прогорланил, сипло от страха:

— Нинка, лярва, я пришел! Снимай сапоги, я спать хочу!

Милиционеры рассмеялись и, подняв Дрозда на ноги, сказали тихо, но веско:

— Не лепи темнуху, как у вас говорят. Быстро говори, где хозяева прячутся?

— Я хозяин! — сипнул Дрозд и замолк, узнав оперативника.

— Старый знакомый! — скривился тот. И ловко нацепил на шныря наручники.

— Извиняться будете, гражданин начальник. В этом деле я чист, как стеклышко, — верещал шнырь.

— Не исключено. Следствие установит, — последовал ответ.

— Тогда снимите браслетки, — требовал Дрозд. — Прокурор все равно не даст вам санкции на мой арест. За треп не забирают.

Оперативник предложил присесть и спросил коротко:

— Так ты настаиваешь, что живешь здесь?

— Как мама родная.

— Значит, и это твое, — вытолкнул из-под ноги кирзовую сумку.

Глаза Дрозда забегали, закрутились, словно хотели просверлить, заглянуть внутрь.