Вечные странники, подкидыши судьбы, за короткую улыбку удачи они ставят на кон жизнь.

…Рябой отлеживался на чердаке дома. — туда его запихали септы на время облав. Сюда, даже по несчастью, никто не заглядывал. Лишь пауки да мыши скреблись по всем углам.

Фартовые присылали к Рябому сявку, который приносил выпивку и еду, рассказывал обо всех новостях в городе и «маликах». Нынче лягавые на ушах стоят. Все фартовых шарят. В городе объявлено о банде уголовников, которые с тюряги смылись. Ну и шухер пошел средь фрайеров. Мол, помочь лягавым надо поймать урков. Все барухи и бандерши на приколе. За каждой следят, падлы. Все хазы засвечены. Но кенты теперь в Черемушках осели. Погоди малость. Найдут понадежней хазу и тебя туда…

Рябой не торопил. Ждал.

Тем временем шныри и сявки рыскали по всему городу, переполненному страхом и слухами.

Фартовых боялись даже те, кому ни бояться, ни терять было нечего.

Даже беззубая старуха шамкала на завалинке усохшему лысому дедку:

— Слыхал, вчера ворюги в корейском квартале всех собак украли. Не иначе как обокрасть готовятся.

— Кого? Собак?

— Дурень! Чего у собак возьмешь? Людей, которые собак держали.

— А собаки зачем?

— Чтоб не помешали. Говорят, их, задушенных, за городом, нашли.

— Кого? Людей?

— Дурень! Собак! До людей уж потом доберутся. Долго ждать не придется.

И только шнырь Дрозд ни о чем не беспокоился. Ему, первый раз в жизни, по-настоящему повезло.

Баба, к которой он заявился в гости, оказалась известной шлюхой. Но флиртовала лишь с фрайерами, не подпуская и на дух фартовых. Наслышана была о клевых подружках воров и боялась их участи.

Дрозда она не распознала, И тот пригрелся под толстым боком, чередуя свое время с шоферами, мелким начальством и мусорами, которые предпочитали брать с бабы свою долю натурой.

Шлюху звали Нюркой. Она из вербованных. Приехала на Сахалин из деревни сразу после войны. Поначалу работала на стройке землекопом. Неплохо зарабатывала. Но потом случилась беда. Простыла. Заболела надолго. И оказалась никому не нужной. На прежнюю работу не взяли, а на легкую и без нее хватало желающих. Вернуться домой на материк было не к кому. Хорошо, что сбережения были. Голодом не сидела. Выпивать стала, вначале понемножку. А там и мужики появились. Залей, мол, горе. Втянулась. Но не спилась.

На нового кавалера поначалу глянула насмешливо:

— Экий заморыш! Я ж тебя меж ног потеряю.

Но Дрозд не заробел. Ответил достойно:

— Я в бабочках не только ноги люблю.

Всю ночь не впускала Нюрка других дружков. Уж больно ей новый понравился. И откуда в кем столько страсти? А сколько всяких хитростей знает про любовь. Она о таких и не слыхала.

Лишь утром выпустила Дрозда из потных объятий, не взяв с него ни копейки. Напоив и накормив, велела навещать. Но он отказался. Не гордец. И теперь через день наведывался к Нюрке. Выпить и пожрать на халяву. Да еще и любовью побаловаться.

Дрозд теперь как сыр в масле катался. В сутенеры попал. По не наглел, в бабью жизнь нос не совал.

Шнырь и сам не знал, что горемычная Нюрка ценила в нем не мужика. Этого она навидалась. Дорого ей было сострадание и понимание его. Что, узнав, чем промышляет — не высмеял. Не обозвал. Пожалел ее, поняв сердцем. Да и как не понять было Дрозду бабу, которую избила жизнь?

Знавал он за свою жизнь немало проституток. Ни одна не занялась своим делом из обычной бабьей прихоти. Каждую на это толкнула беда. Дрозд всех их жалел. Видно, потрепанный судьбой легче понимает чужую боль.

Шнырь, единственный из мужиков, не жалел для Нюрки ласкового доброго слова. За что она была ему верна, пусть не телом, так душой.

Дрозд наплел ей о себе всякие небылицы.